Соль

— Князь с племянником были в ссоре? — уточнила я, удобно устроившись на высоком табурете. Локтями я опиралась на стол, похожий на барную стойку, покрытый дорожкой-скатертью пастельного оттенка, украшенной вышивкой цветов и ягод. — А, ой… А почему ты так думаешь? — с легкой растерянностью спросила экономка, закрывая духовку. Она пыталась испечь этот чертов торт, и ее заверения о необходимости держать его в печи целый час при экстремально высокой температуре вызывали у меня сомнения. Ну, ей-то виднее, разве нет? — Не похоже, что Князь расстроен гибелью Стрижа. Даже для приличия, — я, повернувшись на стуле на девяносто градусов, прислонилась к стене, продолжая наблюдать за моей собеседницей. Мне было ясно, что в богатых семьях есть один явный изъян: эмоциональная холодность, отстраненность, неумение выразить любовь иначе, чем удовлетворением самых разнообразных желаний. Там, где изобилие, там зреет голод чувств. — Стриж был… — она огляделась по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости кого-то, кто мог бы подслушать, особенно ее руководитель. Приблизившись ко мне, экономка перешла на шепот, окутывая меня ароматом своих кисло-сладких духов. — Дело в том, что Князь винит в смерти невесты своего племянника. Глупость, конечно, но чтобы отвести подозрения, сойдет даже ближайший пень. Знаешь, не толкнули, а споткнулся… Понимаешь? Не совсем. Я чуть качаю головой, недоуменно изогнув бровь. А когда вообще сгинула та суженная, чтобы можно было обвинить собственного родственника? Столь юного, молодого, зеленого, незрелого — едва ли способного пристраститься к дворцовым интригам. Подстава, не иначе. «Стриж был мальчишкой совсем, может, лет двенадцать ему тогда было… Около того. Так вот, именно он приносил от Князя ей цветы. Это казалось так мило, так символично и трогательно. Они ведь жили по соседству. А потом, когда случилось злодеяние, когда Князь получил обвинение… Тот упорно отрицал, будто отправлял своей будущей супруге гортензии! Никаких опровержений его словам не нашлось, зато племянник действительно часто мелькал рядом с покойной», — губы экономки слегка сжались, глаза опустились, брови нахмурились. Она снова обернулась, медленно, словно проверяя, точно ли нас никто не слышит. — «Случай пока признан несчастным, а Стриж — свидетелем. Во время допросов он толком ничего не мог объяснить: рыдал и рыдал, говорил, что не хотел, что ничего не понимал, что никому зла не желал. Похоже на нервный припадок — такое бывает после того, как спадает чей-то гипноз. Бедное, исстрадавшееся создание. Немудрено, что он сбегал из поместья… Я почти уверена, что его устранили», — выпрямилась она, будто принимая на себя мантию судьи, вынося вердикт, основанный на множестве роковых совпадений. — «Князю не был нужен очевидец, даже если это член его семьи. Он будет обвинять кого угодно — не вздумай ему верить, дуся. Кивнуть можно, согласиться можно, но верить — ни в коем случае!» — Думаешь, Князь собственного племянника довел до…? — почти брезгливо прошептала я, не в силах до конца принять услышанное. Я могла понять, люди готовы на многое, лишь бы избежать наказания, но замучить ребенка необоснованными обвинениями… Это не подлость, не отсутствие совести, не жестокость — это за гранью. — Я не думаю, я знаю, — с полной уверенностью ответила Груша, вздернув подбородок. — Потому что за все время, что я здесь служу, Князь постоянно шарахался от Стрижа, бранил его… Это когда поиски пропавшего назрели, он включился в процесс, но только за тем, чтобы поскорее оповестить старших и умыть руки. Показательный случай. Князь выругался, едва тот мальчишка что-то попытался высказать касательно происшествия, подгоняя факты к виновности своего дяди; Князь сказал: «Ты что, щенок, серьезно сейчас?» И кинул в того чашку, поднявшись из-за стола и покинув сей фарс, именуемый семейным застольем. С той поры Стриж повадился уходить из дворца с самого утра, чтобы напрочь исключить все столкновения с Князевым. — Почему Стриж вообще тут тогда жил? Не мог к родителям перебраться? — любопытствовала я, глянув с оттенком скепсиса. То ли эти отношения скрывались от династии, то ли у мальчика не было родителей, то ли это было сродни мазохизму — раскаивающийся мученик, уверовавший под давлением своего угнетателя. Чем дольше убеждать кого-то в несуществующем грехе, тем выше вероятность, что он однажды поверит. Также работает массовый психоз. — Его родители сюда и сослали, — выплеснула экономка, словно сама не находила оправданий подобному зверству. Собственное дитя отправить на растерзание обвинителю! Разве они не знали, чем это закончится? Черти, не иначе. — Даже они предпочли убрать его с глаз долой — Князевы очень долго приносили извинения за этот… Гм, конфуз. Репутацию трудно отмыть, особенно когда под боком носится невольный виновник. Рот покойной был набит лепестками гортензий, весь желудок тоже… Я видела труп. Я все видела, я такого не забуду. — Она что, ела цветы? — это казалось какой-то глупостью. Что-то не сходилось. Вряд ли адекватный человек стал бы жевать растения — не думаю, что убитая невеста была из тех, кто мог поверить в приметы. Те, что гласят: найдешь у сирени пятилистник — загадай желание и съешь. Исполнится обязательно. Мы с одноклассницей так делали, но что взять с нас? Нам было по семнадцать… Наступила затяжная тишина. Груша глубоко вздохнула, опустила веки, а потом задала риторический вопрос: «Или ей могли их затолкать в глотку?» Чего? Двенадцатилетний подросток намеренно скормил взрослой девушке ядовитых цветов? Это-ж сколько еще нужно травить, чтоб до летального исхода дошло?.. Убедил съесть самой — или она сама так сдурила? Что за ерунда? В этом деле странностей столько, что пальцев рук не хватит сосчитать! Дело без сучка, но с задоринками… Вот уж удивительно, что Князь под подозрениями — его первого следовало бы взять под стражу и судить. А не могла ли ее собственная семья быть причастными? Оттого и стало удобно повесить на Стрижа ярлык «виновника», пусть даже в самой абсурдной форме — что взять с ребенка? Но ключница лишь несмело покачала головой, орошая меня звоном висящих изумрудных сережек: об этом она сама как-то не подумала — да и мотива не было; напротив — тот брак укрепил бы союз двух династий лекарей, какой смысл так радикально его пресекать? Слишком много несостыковок, слишком много недосказанностей. Даже в мире магии случай считается сложный, аномальный, необъяснимый, где все концы канули в воду. Но одно мне точно ясно — связи многие пересуды прикрывают. — Как Вы поняли, что Кнопа тоже маг? — тихо спрашиваю, словно выискиваю подводные камни. Может, они оба уверовали в то, чего нет? Может, даже такие зрелые и искушённые ворожеи порой промахиваются? Мы стоим с губернатором друг напротив друга, а его мимолётное признание остаётся новой загадкой, к которой мне, по понятным причинам, нет никакого доступа. — Подойди, — во мраке кабинета я не различаю ни лица, ни глаз, ни скул. Лишь очертания невысокого, но весьма устойчивого силуэта. Шторм за окнами не стихает, хлещет наотмашь по стёклам, наполовину занавешенным тюлем. Я делаю шаг. Неровно, пугливо, робко — будто нетрезво. Моряцкая походка после сотен ночей в пути сквозь моря. Окажись на моём месте одноклассница, она бы сказала: давай напьемся, чтобы аннулировать качку! Только в такие моменты окончательно проясняется — есть у тебя морская болезнь или нет. Водные просторы не для всех. Кажущаяся безобидной стихия, дарующая жизнь всему миру, может легко напомнить о своём могуществе. Я знаю: самый быстрый и гуманный способ умертвить рыбу — засыпать её льдом. Она засыпает от перепада температур и безболезненно уходит в иной мир, словно в плену сладкого сна. Но если без церемоний — некоторые торговцы в рыбных лавках, когда промысел нашей провинции ещё цвёл, засыпали трепыхающихся жертв солью, заставляя плавучих созданий биться в конвульсиях, мучиться, терять влагу и слизь. Жабры и кожа обжигались концентрированным раствором. Ровно две минуты — и свежий-мёртвый улов продан. Видела эту процедуру на рынке в детстве. Она поразила меня настолько, что к приготовленным блюдам я не притрагивалась несколько дней — и до сих пор не могу. Мне хочется извиниться перед каждым жареным минтаем за варварскую гибель от соли с лимоном… — У каждого колдуна есть особая отметка, — начинает мягко тот, обходит меня и встаёт позади. Убирает мою заплетённую косу в сторону, перекидывает на плечо. От каждого движения воздуха пробирает дрожь, даже отголоски его дыхания ощущаю на затылке. — Здесь, сзади. Так, что сам чародей её никогда не заметит, пока ему кто-то не укажет. Пятнышко, родинка, пигмент. Шутка природы — до появления Братства многие из наших даже не подозревали о своей сути, не понимали, почему знакомые их сторонятся, плюют вслед и кидают соль. — У простых людей тоже немало родинок и пятен… — подавляя томительное волнение, пытаюсь возразить здраво. Мыслить рационально, не позволять себе ассоциаций с умерщвлением рыбы на ярмарке, которой в последние десять лет почти не бывает. Я пытаюсь повернуть голову, уловить его краем глаза, хотя знаю, что в темноте ничего толком не разгляжу. — Не таких, как эта, — отвергает глава приморья, указательным пальцем проведя дорожку по моим верхним позвонкам, как будто у меня она тоже была. Только мне никто не говорил. Его касания прохладные, деликатные, с оттенком отстранённого пояснения из казенных отчётов. — Она есть у каждого в Братстве, она — наглядное осведетельствование дара. Не зря же церковь твердила, что родимые пятна приравниваются к отметинам ведьм. Не стопроцентная гарантия, но предубеждения оказывались сильнее догмы… У твоей сестры теперь тоже есть, так и выяснили. Наконец он убирает руку с моего затылка и отходит куда-то назад. Я как в приступе абсанса — не шевелюсь, будто статуя среди кладбища. Мне оставалось лишь слушать, как он провернул ключ в обратную сторону, словно давая понять: я не заложница, меня выпустят — никто не намерен меня здесь удерживать, а тем более пытать. Хотя его прикосновение было сродни терзанию иного рода… «Подумай над возможностью перебраться в райцентр. Если твоя сестра не отвечает, стоит ли себя мучить ожиданием?» — спокойно и с оттенком чуткого лукавства бросает хозяин дворца, подходя к столу и включая лампу. Чары некоего таинства рассеялись с приходом мягкого света, отогнавшего непроглядную тьму. Ничего не ответив, я на ватных ногах пробираюсь к двери. Моё тело налилось свинцовой тяжестью, будто на меня накинули тонну железа, повесили грузы на коромысло, которое я должна нести до конца жизни. Так не пойдёт… Я не хочу прожить свою жизнь как призрак без корней, без вестей, без связи с сестрой. Вряд ли прощу себе малодушие — сбежать очень просто: сесть на поезд в неведомом направлении, уплыть на лодке на другой континент, купить билет на автобус до столицы… Но буду ли я в безопасности? Не стану ли до скончания дней просыпаться в холодном поту по ночам, думая о том, что упустила нечто важное — то, что методично похоронило былой оплот, пронзило семейный портрет, стёрло нашу систему ластиком? Легко говорить «оставь это», когда чужое прошлое — не твоё. Когда тебе известны подробности, а другой остаётся в неведении, зато тебе — тебе-то всё предельно ясно. Нет никакого азарта собирать мозаику, когда рисунок уже известен. «И еще момент», — добавляет тот, когда я уже коснулась дверной ручки. Он разворачивается ко мне, но не делает ни шагу в мою сторону. Жжет мне спину карими очами. — «Грушева. Не верь ей слепо — ты даже не представляешь, какая она актриса. Я веду к тому, что… Тебе здесь не место». Я выхожу, не прислоняюсь к вертикальной поверхности. Он — ядовитое дыхание, кипящий гейзер с глазами цвета выдержанного в бочке бренди. Поглощает душу, оставляет меня здесь, под личиной временного убежища. Всё в порядке, мы ведь все просто люди, в конце концов. Шаг назад, ещё шаг — я бреду по коридорам, и свет внезапно гаснет. Сбои в электричестве случаются даже здесь: Грушева предупреждала — штормовой фронт дотягивается сюда своими когтистыми лапами. Кто-то стоит на другом конце коридора. Расплывчатая тень — будто в мантии с широкими рукавами и длинным подолом. Нет, не Леший: слишком высокая, худая, жилистая. Тень приближается, словно неприкаянный дух, и бормочет себе под нос: «Вот, проклятье-то! Опять пробки выбило». Характерный голос Ткача с растянутыми гласными — цыганский говор. От корней своего этноса не скрыться, не спрятать, не зашнуровать. Своим появлением он подводит жирную черту под всеми моими мыслями: я не хочу уходить отсюда — не так легко, не так сразу. И это кристально честно, хотя бы перед собой. Я уверена, что пока в безопасности — я возвращаюсь, отступаю, остаюсь. Я успею уйти в любой момент, перед уходом попрошу княжью экономку снять с меня приворот — она обещала. Утопленник моего сна напоминает, вторит, смеется хрипло-сипло: не приближайся, сойди, развернись. Эта тайна смела его девятым валом — неужели мне пристало верить, будто меня не коснется? — Кто бы это мог быть в столь поздний час?.. — жеманно бросает Ткачев, столкнувшись со мной в пролёте. Смешинка в рот попала? В руках у него кипа бумаг — финансовые заметки, среди которых могло бы затеряться письмо Кнопы? Кажется, я начинаю сходить с ума. — Где Груша? — резко и едко обращаюсь, едва не схватив его за летящий рукав. Он даже одевается странно: помпезно, нарочито подчёркивая свои отличия — демонстрирует достаток, иную суть. Сдаётся мне, игрок он того же поля, что и прочие. Груша против Князя, а Князь — против неё, копают друг под друга, любезничая в лицо. Но точно ли Ткачев на стороне своей жены, учитывая острую динамику их отношений? — В своих покоях, где же еще? Вы шабаш затеяли? — фыркает тот, глумясь над собственной иронией. Не посмеёшься над своей шуткой — никто не посмеется, верно? Любовно оберегаемыми донесениями он обмахивается, словно его бросает в жар. — Она так ждала тебя, а ты куда-то испарилась… Могу предположить, что она уже уснула. — А где ее… покои? — к кому мне пойти после вереницы переживаний? Только к ней. Знаю, она не будет против. Она говорила, чтобы я не оставалась с Князевым наедине — вот и результат. Намеренно ли нас пытается стравить, или в самом деле предупреждает? И по какой причине — по доброте душевной? Не поверю, хоть ствол на меня наведи. — Жарковато тут, не находишь? — перескакивает с темы, обмахивая теми же папками заодно и меня. Ты дебил? Убери свой вентилятор, перестань говорить со мной как с полоумной. Я отмахнулась — случайно задела края листов, порезалась и тут же шикнула от мимолётной боли. — Ну, что же ты так неосторожно, Хэппи! Мне эту волокиту Князю на стол нести, вообще-то… А вы с Грушей прямо сдружились, да? Как пьяненькие девчонки на выпускном. Кстати, у тебя был выпускной? — Хватит! Что ты мне мозги всякой околесицей пудришь? Я по-нормальному тебя спросила, — верно он сам о себе сказал: язык без костей. Это просто невыносимо. Ещё эти павлиньи кривляния, надутые выпячивания. Было бы перед кем. — Ты ответишь мне или нет? — Мадам Грушева живёт за тем поворотом, — он пытается указать нужный ориентир, но при отсутствии света это едва ли возможно. Поэтому он берёт меня за голову и поворачивает в искомую сторону. Хватка у него крепкая — при желании не вырвешься. Я даже среагировать не успеваю от подобной наглости. — Пардон за вольности, Хэппи! Третья дверь слева — вперёд и с песней. — Больше не трогай меня! — процедила я в ответ, брезгливо отстранившись. — Мадам… Будто она так уж сильно тебя старше. Так неуважительно о своей!.. — Ха… Ха-ха. А как ты думаешь, сколько ей? — вдруг спрашивает, задавая неудобный для всякой женщины вопрос. И всё с такими гадкими интонациями, с противными изворотами. Словно сам повода искал, чтобы в лишний раз простебать её по всем параметрам. — Какая разница? — диалог не имеет смысла, но я ведусь, как белочка. Тот ехидно фыркает, смеётся. Второй раз за вечер кто-то смеётся над моими словами… Как это раздражает. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а желание врезать этому оболтусу усиливается с каждой секундой. Я не буду обсуждать ее за спиной. Я ухожу. И в самом деле пошла, наощупь трогая шероховатые стены, выполненные в технике венецианской штукатурки. А в спину летит реплика с уст княжьего бухгалтера: «Хэппи, да она тебе в матери годится!» Коль тебе так покоя не даёт её возраст, какого чёрта женился? Так невмоготу было получить особые привилегии? Да так, что нажить себе врага в лице её чокнутой бабки? Обаять на торжестве, осыпать комплиментами и задобрить манерами… Ну, ты лицемер. Не повезло с тобой ключнице поместья — чую, немало слез ты ей принес.

***

Грушева бродит по комнате, выкуривая уже вторую сигарету подряд. Она старается как можно реже смотреть на иссушенную бабулю — словно пялиться на мумию в саркофаге. Горько, неприятно, тошно. С каждым новым словом её походка становилась всё быстрее и нервнее — приближался приступ истерии. Она выпускает клуб дыма вверх, заполняя пространство волнами, которые кружатся от порывов ветра из распахнутого окна; шторы едва колышутся, словно тростник у реки. У той, что египтяне считали священной. Той, где утопили великого бога смерти. Бабка говорила своей подопечной, что анх — почти прототип креста, которому люди поклоняются тысячелетиями. «Слушай, карга… А ведь тебе не пришлось особо стараться, чтобы нас с матерью рассорить!» — сардонически, чуть не плача, усмехается княжья секретарша, отбивая каблуками мерный ритм, который временами срывался в треск кардиограммы. Её сердце стучит неровно. — «Как ни придёт, а у неё всё разговоры о своём, о бабьем… Целое расследование устроила, чтобы поймать своего любовника на измене. И даже поймав! Поймав!.. Всё равно отрицала, говорила, что не верит, что ошиблась, не так поняла. Не хочет признавать, что её сукин сын, ради которого она бросила нас всех, не оценил её жертвы. Такая грустная повесть, да?» Новая затяжка — сквозь сплошные царапины, набитые солью. Груша молчит почти минуту, докуривает и бросает окурок прямо на пол, гася его острым носком туфли на шпильке. Бархат прохладного бордо её обуви — удачное сочетание с белым платьем, облегающим стройную ломкость фигуры. Ниспадающие локоны оттеняют светлую кожу. Будто декабрьский снегопад по искреивленным и потемневшим веткам ноября. «А знаешь, я не виню», — вдруг совершенно хладнокровно обронила внучка ведьмы, остановившись прямо перед постелью с прикованной старухой, чья жёлтая кожа напоминает плавленый воск церковных свечей. В пору было окуривать эти хоромы ладаном, а не запахом ментоловых папирос. — «Знаешь, с каким высокомерием я смотрела на всех этих дур, которые спонсируют своих красавчиков, бьются за них, как умалишённые, воюют за счастье, травят соперниц, вырывают им волосы и распускают грязные сплетни — в ход идёт любое орудие, не счесть вариантов! Женская прозорливость превосходит дьявольскую, а я смотрела на всё это: ну что за умора! Приходит хам, выдавливает пару ласковых слов, потому что у него их выпросили — а мы, идиотки, радуемся как дети, в ладоши хлопаем! Ах любовничек, ах неземная страсть! Ненавижу». С особым остервенением она втирает темноту пепла в паркет, размазывая с упоением. Будто дорвалась до исповеди, будто нашла в дорогой бабуле в первый и последний раз искреннего союзника, которому можно чисто по-женски вылить всю скопившуюся кровь из израненного девичьего сердца обманутой жены. Выдавить гной из раны, заштопать на скорую руку нитками. Карга молчала, продолжая наблюдать презренным взором — даже сейчас не откликалась, словно назидала: а что я тебе говорила, детка? Разве я не отговаривала тебя? Ты не послушала — так пеняй на себя за свой унизительный статус. «И даже этих потаскух — даже их, — как оказалось, можно понять», — она трёт виски, со звонким смешком убирает челку назад, впивается всей пятерней в воздушные пряди, прочесывая их меж пальцев. — «Ни одна из них не считает себя посторонней, проходящей, очередной между пятой и шестой. Каждая мнит, будто она особенная. Вся женская слабость в том и таилась — быть той, с кем чудище станет самым чутким и верным, смирив свою сущность… И многие, ах как многие попадались на этом паттерне! Возможно, даже ты сама», — замолкает голубоглазая, подойдя к изголовью постели. Старая стерва не ведёт зрачками. — «Не говори, что не любила. Я больше этому не верю, иначе ты бы не стала так отрываться на матери, а потом — на мне». Грушева не садится на край кровати — она опускается на колени и утыкается носом прямо в пропахшую смрадным гниением перину, сжимает ткань, но так и не может выдавить из себя ни слезинки. Будто бытие выело из неё все слёзы — ещё с девичества; с отрочества, когда ей ежедневно внушали в целях неумелой и позорной поддержки: лучше быть умной в твоём случае, чем красивой. Она будто хочет воскликнуть: ну ответь, ведь ты тоже когда-то любила! Неужели я всё делала не так, неужели я сама запуталась, неужели сама во всём виновата? А разве я могла поступить по-другому? Разве я не могла повиноваться шепоту своего демона на правом плече? Грушева проводит пальцами по дряхлой руке с выпирающими линиями вен. Она смотрит в мутные глаза старухи и видит в них копошащихся личинок. Белки и зрачки покрыты слизью — характерной в процессе разложения. Сухие лилии уже не спасали комнату от тухлого амбре. Тлен свое взял, прижал, впился клыками. Чародейка с омерзением срезает ногтями опарыша надвое, раздавленного в ее пальцах, отбрасывает в сторону. Одним больше — одним меньше, распад в самом расцвете сил. Даже у разрушения органики есть своя весна. Нейротоксин бессрочного действа. «Помнишь, ты говорила о Хуане Безумной?» — намного тише вспоминает женщина, горько усмехнувшись и поднимая взгляд к трупу. Пустой, равнодушный зрачок стал ей ответом всему. — «Бедная вдова так и не смирилась с потерей, продолжая колесить с телом благоверного». А сама брюнетка хмыкает в задумчивости: вот же Ткач осчастливится этому известию — опухоль сама собой рассосалась. Ведь это её бабка вырвала зашуганного и угрюмого юношу из его среды, расколов его убежище, направив того в лицей и лишив тропы назад — под крыло святой обители, где никаким колдунам нет места. Оказавшись в покоях экономки, я вслушиваюсь в шум грозы и все еще пытаюсь свыкнуться с мраком ночи. Взгляд цепляется за тусклый отблеск хрустального сияния под всплеском гроз — графин на краю её туалетного столика, рядом пара рюмок на изящных ножках. Содержимое темнее джина — точно такое же, как тогда на балконе. Светлые одеяла, ароматы духов, скрабов, кремов, пудры, цветов в вазе… Я всматриваюсь и замечаю выглядывающие тёмные пряди, разметавшиеся по подушке. Она спала лицом в сторону, отвернувшись от входа. На полу валяется горшок с высыпанной землей. Зрелище разбитого сосуда с увядающими листьями неведомого растения почему-то кажется мне особенно безнадёжным в безмолвном крике. Вдруг у неё случился срыв, вдруг она рыдала, вдруг была ссора с мужем? Я не вовремя — мне лучше уйти. Я осознала это слишком поздно, когда уже собралась развернуться, стоя почти вплотную к постели ведьмы. И едва я приподняла ногу, как (казалось бы) мирно спящая новоявленная подруга резко вскочила со своего ложа, без единого звука и вздоха схватив меня за руку. Удерживает, суетится, боится — приставляет к моей шее нож, который достала в мгновение ока из-под подушки. Мы так и застыли, хлопая глазами и вглядываясь друг в друга. Грушева беспомощно открывала и закрывала рот, медленно осознавая, что в комнату пришла именно я. А я ей не враг. Только сейчас я вдруг поняла, что этот замок гораздо опаснее для неё, чем для меня. Настолько, что она вынуждена спать чутко, готовая прислушиваться к любому шороху и напасть в случае угрозы. Но кто именно представляет для неё вызов? Вряд ли Князев имеет привычку врываться ночью к своей ключнице без стука — в отличие от Ткача, он о себе предупреждал. Тем более, правитель отходит ко сну раньше всех прочих, ибо встаёт на рассвете… Не значит ли это, что Груша боится собственного мужа? Она расслабленно опустила плечи на выдохе, отпустив меня. Напольная лампа включается сама собой — электричество вернулось в строй. Её апартаменты озарились мягким, персиковым светом — успокаивающим, трепетным, воздушным. Вопреки её состоянию. Она смущённо убирает тонкий стилет с резной рукояткой обратно в складки перины… Сияющее лезвие с острым концом — считается самым щадящим оружием в бою. Один укол в шею — и проблемы больше не существует. Я до сих пор стою в неком шоке, не двигаясь, не говоря ни слова. Меж нами повисает невыносимое стеснение. Груша же прочищает горло, выбирается из-под одеяла, поправляя на плечах чёрный шёлк длинного халата. Она взъерошивает спутанные волосы, трёт слипшиеся глаза, виновато качает головой в сторону. И выдаёт из себя: «Извини, я не подумала, что это ты…» — А ты… Стесняюсь спросить, от кого так защищаешься? — не спеша отходя от потрясения, делаю шаг назад, позволяя хозяйке покоев свободно перемещаться по собственному пространству. — Да… А-хах, ну всякое может произойти, — нелепо бормотала та, слегка запинаясь в собственных словах, путаясь в них, спотыкаясь и грозясь упасть и удариться о пол, сломав нос или зуб. Она бы хотела метнусь время назад, чтобы не случилось этого явления, осложняющего без того непростую атмосферу. Я испугалась не меньше, чем она. Ей это понятно, мне же — стало только страшнее. Мне в самом деле тут не место — их козни могут быть смертельными. Ткачев — вот истинная угроза, по всей видимости. По крайней мере, для нее. Вот с кем мне воистину опасно оставаться один на один. Жирная пометка в моем личном досье. Трое фигурантов одного заговора за неполную ночь. Один говорит, что мне следует уйти, другой зубы заговаривает, третья едва ли не покрошила меня, спасаясь от неведомого соперника. — Груша, это не мое дело, но ты… Мужа так боишься? Или ты прячешь нож у себя под подушкой… не от Князя же, в самом деле? — аккуратно подбираюсь я к ней, пока та наливает лафит в один из двух фужеров. И почему их два, а не один? — Нет-нет, всё в порядке, просто… Иногда, — тормозит, проводит устало ладонью по лицу, чуть не всхлипывая. Грузно выдохнув, она поднимает рюмку и залпом ее осушает, ойкая еле слышно. — Иногда Ткач говорит мне такие вещи, от которых хочется выйти в окно. Например, что она никому не нужна. Что она бесполезна, что ее приданое куда интереснее, чем она. Что ее попытки спасти брак из последних сил терпят крах, что ее дамские мечты обречены с самых первых нот. Что Ткачев соблазнил ее в свое время, чтобы мстить бабке, присвоить себе все их сокровища и статусы, возвыситься и сказать на похоронах карги: знай наших! Не он ли в свое время обмолвился Груше, что врагов нужно держать куда ближе, чем друзей? Что будет с ней, если сгинет старуха? — Он хочет тебя извести? Ты уверена вообще, что он любит тебя? — не знаю, как помягче сказать, но похоже, над головой Груши висит реальная предпосылка к убийству. Она обороняется как может, она — жертва паутины, где сплетены корысть, зависть, гнев и страсть. Заложница своего самообмана. Ненависть, голод и ложь выросли в челюсть и злость, пасть бездонная, ей всегда чего-то недостает. — Не знаю… Может, раньше любил, — честно дрожит ее голос, трясутся руки, она ставит рюмку на столик, еле-еле усмиряя буйное сердцебиение. Сдерживая комок в горле. Я знаю, что нет худшего мучения, чем осознать, что ты обуза для всех. — Если твой муж не идиот, он обязательно придет с извинениями, — пытаюсь утешить, но не верю своим же фразам. Она же глотала их с такой жадностью, будто я ей — всезнающий Господь. — Не понимаю, как можно пренебрегать такой, как ты. В смысле… Ты чуткая, добрая, красивая, жертвенная — все бы отдала даром, кому придет в голову что-то у тебя отнимать? — Дуся… — почти всхлипывает та, кладя голову мне на плечо. Она обнимает меня так крепко, будто нашла своего заступника в бесконечной схватке. Ее смородиновый аромат обволакивал, окунал, обмазывал. Ее порывистое дыхание требовало тишины и молчаливой поддержки. Я прежде не могла представить ее такой разбитой, как сейчас — всем бывает паршиво на душе, уж не знаю, что за разборка у нее была с супругом до моего прихода. Но чую, что падением цветка она и завершилась. Как разбитая скорлупа яиц с мертвыми зародышами — птенцам не суждено было взлететь до рождения. Я обнимаю ее в ответ, и в этом было какое-то волшебство нашего единения. Так чувствуют друг друга люди, больные общей болезнью и пытающиеся взаимно ободрить, скрашивая последние отведенные им дни. Так я миловалась со своей одноклассницей, когда ее бросил один из многих ухажеров, к которому она успела прикипеть. Так я рассчитывала успокаивать Кнопу, когда выбьет наваждение ее первая любовь. Ибо саму меня никто не поддержал в подобной ошибке, а она тоже была — и справлялась я так, как привыкла, в одиночку… — Тост, — чуть позже оживляется Груша, с каким-то тревожным отчаянием гасит остатки надежд на благополучие семейной жизни. Она держит рюмку. И я держу другую. Наши сосуды наполнены, наши губы уже не вздрагивали. — За то, что мой муж — не идиот! — Ой, хотелось бы верить… — с некоторым сомнением поддакиваю я. Мы чокаемся хрусталем и выпиваем по глотку. Не до дна — незачем. Груша не заметила в запале нашей беседы, как сгорел ее торт в духовке. Тогда — в мой день рождения. Она отмахивалась от дыма, всячески отвергая свою оплошность, косилась на меня с чувством, сродни извинению и заверению, что все будет улажено. В самом деле не умела кухарить нисколько, либо сбилась, забылась, проморгала. Именно тогда появился повторно Ткачев, будто акта бегства в читальном зале ему было мало — намерен догнать и добить. Он с театральной демонстрацией кривится и машет рукой. — Господи, я сейчас со смеху свалюсь! Ты торт сожгла, дорогая? Опять? — хохотал бесцеремонно тот, вытирая слезу и убирая назад распущенные волосы. Не замечала ранее, что они у него длинные — всегда носил заколотыми позади. — Я ведь говорил, что ты не умеешь — что ты пытаешься кому доказать? Геноцид продуктов. — Все нормально, так и задумано! Это хрустящая корочка прописана в рецепте, — прерывает его беспечно голубоглазая, хватая обмотанной в полотенце рукой противень. А в нем — чернота, дым, чрезвычайное происшествие. Пожар. Я пытаюсь сдержать смех, а теперь мне стыдно за это. Я не думала, что для нее каждая укоряющая фраза финансиста была как гвоздь в крышку гроба под некрологом ее неполноценности. Она смеется с нами над собой, но внутри изнывает от боли всеобщих насмешек. Потому что непригодная ни в чем, неумеха, руки крюки. Она умеет лишь быть «хорошей девочкой», всем угождая и никому не мешая. Мир таких плохо переваривал; никого не хвалят и никому не платят за то, что ты просто приятный человек. — Да-да, задумано. Только собак не вздумай угощать своим шедевром, а то отравишь. Как в прошлый раз, — парирует мужчина, вытерев нос и резко вдохнув запах гари. Он встает у стола, смотрит на нас обеих, играет бровями. — Хэппи, хочешь анекдот? Так вот, венчаются как-то раб божий Иван и страх божий… — Замолчи! — подгорает у той, и она бросает перед ним полотенце, заставляя того закрыть рот и ретироваться с издевательским смехом. Она гонит его как назойливую муху… Они, как мне показалось, почти стоили друг друга. Он лезет, она приглашает. Он ползет, она топчет. — Помнишь, ты обещала приворот снять? — наконец подхватываю ноты нужного мне разговора. У той треснутая улыбка обращается в лед, будто я заявляю о скором расставании. Как будто этот приворот был ей нужнее, чем Князю — будто она успела ко мне привыкнуть, а я спешу оставить ее в тупике, наедине под высоким деревом, спрятанную среди полей от грозы, которая неминуемо ударит по ней. — А что, он уже проявляет себя? — она смотрит взволнованно, напуганно, с переживанием. У нее занемели руки, когда она вознамерилась коснуться устами третьей за все время стопки. — Возможно, — веду плечом размыто. Сама не знаю, действует или нет, потому что касание Князя к шее не выходит из ума. Хотя отторгаю усердно, а свербит где-то под боком… Трудно признать, что наведенные чары уже стучат со дна. — Дуся… Я пробовала уже. По-тихому, незаметно, — искренне сознается колдунья, привычно и быстро осушая залпом свой сосуд. Будто я сказала нечто такое, что ей принять сложнее, чем мне. Она перешагивает через сваленный спатифиллум. Приоткрывает окно, приглашая к нашему перформансу шум ливня с тусклыми молниями. — И Князя я пробовала уговорить, чтобы снял. Наотрез отказался, сказал, что это не мое дело, — шатенка достает из портсигара папироску, морща нос от осознания того, что пары штук не хватает, потому что Ткач выудил. — Ворюга несчастный, говорил, что бросил курить… Ладно, неважно. Ты уж извини, что я не смогла помочь. Я правда пыталась. И магия у меня оказалась никчемной. Не гожусь в подметки ни тому, ни другому. — Ладно, забей… — махнула я рукой, прерывая поток самообвинений. Ей без того плохо, зачем наседать? Так и думала, что у нее не получится. Догадывалась. — Князь мне уехать предложил. Что странно. Не пойму тогда, зачем приворот ставил, если готовится отпустить?.. — Ты не спросила его, куда? — заметно взволновавшись, оборачивается та. Горящая зажигалка облизывает кончик сигареты, но не поджигает его от отсутствия тяги. Она глядит так, будто пытается уберечь от очередной ловушки, куда я могу попасть под видом побега. — Он сказал, что я не должна тебе верить, что письма ждать нечего, — объясняю, жестикулирую, увлекаюсь повтором. А сама додумываю: а не мог ли мой мысленный отказ от побега быть продиктован приворотом? — И уехать предлагает в райцентр с нормальным удостоверением. — Ах неймется ему, кобелю… — с крошкой злобы комментирует голубоглазая колдунья, затягиваясь сигаретой и выдыхая устало дым. — Уже и нас рассорить захотел, разделить. В райцентре тебе житья не будет — он в любой момент сможет тебя найти, но на этот раз помощи не будет. Не с моей стороны. — Что же делать? — я подпираю щеку ладонью, свободной дланью с рисунком на запястье провожу пальцем по кромке хрусталя. Отвлекаю свое внимание, чтобы стало легче от жгущего котла путаниц, чтобы сосредоточить себя на чем угодно, лишь бы притупить потоки хаотичных разрывов. Меж верой той, кто называется подругой, и тем, кто хранит некий ключ от врат познания, дразня им и одновременно запрещая трогать. И где-то на фоне маячит суженный-ряженный Груши, который метается меж двумя из зол. «А ты, дуся, доверься лучше мне. Я сама тебя припрячу от него — в усадьбе моей бабки. Только обождать нужно: остались последние штрихи, собрать кое-что на Князя. Хорошо? Недолго осталось…»