3.

      — Нет, ты опять не туда! — Кохаку хлопнула себя по бедру, глядя, как Рин в очередной раз заваливается на бок, вместо того чтобы сделать внятное колесо. — Ты же не мешок картошки, Рин.       — Не могу, — пробормотала Рин, с трудом вставая. Листья прилипли к локтю, трава к щеке.       — Ноги разогни, когда толкаешься, я тебя умоляю, — простонала Кохаку. — Они у тебя складываются       — Я пыталась.       — Ещё раз!       Рин фыркнула, отступила назад и снова разбежалась. Результат был примерно тем же — что-то между колесом, полувыпадом и падением.       Рядом, чуть поодаль, на упавшем бревне сидели Хром и Камуи. У них был свой разговор.       — Ну вот смотри, — говорил Хром, чертя по земле. — Если сделать такую штуку… как корыто, только на палках. Палки по земле пустим. Оно будет катиться само, если толкать. Ну… если очень сильно толкать.       — Оно увязнет, — заметил Камуи. — Особенно по сырой земле. И если там будет вода — выльется.       — Крышкой закроем.       Камуи молча жевал соломинку. Лес шуршал вокруг, щёлкали кузнечики, где-то капала вода, мелко, часто.       — Не в этом дело, — проговорил он, наконец. — Корыто не удержится. Будет сползать. Нужны колёса. Но не простые — с выемкой. Чтобы они не соскальзывали с опоры.       — Опоры?.. — Хром приподнялся. — Ты что, предлагаешь…       Он не знал, как это назвать.       — Просто чтобы шло по одному пути. Всегда. Без заносов, — добавил Камуи, глядя, как Кохаку ловит Рин за руку, чтобы не дать той упасть спиной в муравейник. — Чтоб ехало...       Вечером они сидели кружком у костра. Рин жарила коренья, пахло чесноком и углём.       — Я хочу попробовать туда, — тихо сказал Хром, склонившись над картой. — В сторону скал. Там могут быть нужные мне камни.       — Там слишком круто сейчас, — Рин покачала головой. — Земля ещё сырая. Нас унесёт.       — Вы же обещали, — Хром провёл пальцем по нарисованной тропинке. Линия вела туда, где бумага была потрескавшейся от частого складывания. Он это место уже запомнил наизусть.       — Мы не говорим "никогда", — спокойно ответил Камуи. — Мы говорим "не сейчас". Просто подожди.       Хром пробурчал что-то нечленораздельное, но всё равно кивнул. Дети продолжили болтать, а он и не слушал. В голове крутились мысли о тайнах пещер, о странных каменных людях, о чудесах, которые можно открыть, если только знать, куда смотреть. Один старик перед смертью рассказал ему...       — А! — сказал он, глядя на всех. — А-а-а! Я же совсем забыл! Мне рассказывали про статую. Огромную. Она, типа, больше всех остальных.       — Что?       — Статую, — повторил Хром. — Почти как гора, но с лицом. И светится. Ну... вроде бы.       — Бред же.       — Нет! Я записал! — Хром уже рылся в своей сумке, подбрасывая вверх мешочки с порошками, травами, каким-то когтем и пробкой с дыркой. — Вот, подожди! Где-то тут… я записывал, как найти!       Дети смиренно ждали.       — Вот! — победно вытащил Хром измятый лист. — Вот отметка. Тут! Между вот этим местом и каменным ребром. Мне один старик говорил. Он тоже не верил, пока не увидел.       Кохаку взяла лист, вгляделась. Там действительно было что-то... очень энтузиастично нарисованное.       — Далеко.       — Ну почему бы и нет, — отозвалась Рин. — Раз в горы нельзя пока.       — Значит, сначала статуя? — Хром вытянул шею.       — Ладно, но потом — дорога для корыта, — сказал Камуи.

***

      Лес хранил молчание. Лёгкая дымка висела в воздухе, размывая очертания деревьев, как будто сама природа не до конца проснулась.       Четверо детей шли по едва заметной тропе, вглядываясь в узоры ветвей и странно изогнутые стволы. Иногда они останавливались, но не от усталости, а от желания понять, где они оказались, и что может скрываться за следующей изгородью из кустов.       Впереди шагал Хром, держа перед собой кусок берёсты, исписанный углём.       — Тут должен быть поворот... — пробормотал он, сверяясь с нацарапанными линиями. — Вот этот камень похож на череп, видите? Значит, мы всё ещё на маршруте.       Кохаку двигалась за ним пружинисто, почти бесшумно, как хищная кошка. Она ловко перепрыгивала через корни, её волосы вспыхивали золотом всякий раз, как солнце цеплялось за них.       — Мы уже проходили здесь, — вдруг сказала она, останавливаясь. — Я помню эту сосну.       Рин и Камуи шли последними, чуть в стороне друг от друга, но каждый в пределах досягаемости взгляда. У Рин в руках была длинная ветка — она игриво водила ею по воздуху. Камуи молчал, но глаза у него бегали — он замечал каждый сломанный сучок, каждое движение в тени.       — Все деревья похожи, — пробормотал Камуи.       Каменные фигуры появлялись то справа, то слева — кто-то раскидал их по тропе, как забытые пугала.       — Т...па, — выдохнула Рин, поднимая глаза на стоящего меж деревьев мужчину с вытянутыми руками, об которого ударилась только что. — Зачем они тут все?       — Может, играли в "замри". И очень, очень серьёзно к этому отнеслись.       Камуи молча шёл позади. Потом вдруг свернул с тропы и остановился у дерева.       — А вот эта… вообще вросла, — сказал он, остановившись у скрученного ствола.       Остальные тоже подошли. Из ствола, пробиваясь изнутри, выглядывало лицо каменной девочки — гладкое, спокойное, с открытыми глазами. Её плечи были окутаны мхом, руки спутались с лианами.       — Вау… — выдохнула Кохаку. — Как будто лес её спрятал. И сберёг.       — Или съел, — мрачно вставил Хром. — Оставил только красивое личико.       — Она правда красивая, — сказал Камуи, немного наклонив голову. — И грудь у неё небольшая, но подтянутая...       — Извращенец! — выкрикнула Рин и тут же запустила в него жёлудем.       — Я просто сказал, — пожал плечами Камуи. — Мне что, молчать теперь?       — Да.       — Ну он прав же. Я бы... — пробормотал Хром, и тут же получил лёгкий подзатыльник от Кохаку.       — Я не трогал даже! — воскликнул он, выпрямляясь. — Просто смотрел!       — Глазами тоже нельзя, — отрезала она.       — А если бы она ожила? — задумчиво сказала Рин, рассматривая лицо. — Интересно, что бы сказала?       — Отстаньте, мелкие извращенцы, — буркнул Камуи и пошёл дальше.       Рин засмеялась и догнала его.       — Ну ты и дурак. Но угадал, наверное.       Сзади послышался шорох: это Хром, поправляя повязку, снова шептал себе под нос.       — А может, она типа как дух леса. Или… лесная жрица.       Шли они полдня — вышли утром, пришли вечером. Когда открылась поляна — круглый клочок земли, окружённый стеной деревьев, — дети увидели в самом центре странную фигуру. Массивную, позеленевшую. У неё был широкий живот и придирчивый взгляд. Одна рука отсутствовала.       — Нашёл… — Хром выдохнул, будто не верил до конца, что это не сон. — Я же говорил, она здесь.       — Кто это? — Кохаку шагнула ближе, глядя вверх. — Она... он... улыбается или сердится?       — Может, это был их главный? — предположил Хром, обходя статую по кругу. — Или какой-то бог. Посмотрите, он же огромный!       Рин приложила ладонь к статуе, от которой веело солнечным теплом.       — Он точно был важный. Такой толстый… Значит, его кормили лучше всех.       — Или он ел всех остальных.       — Фу. Почему тогда он такой спокойный?       — Потому что наелся. Я бы тоже был спокойным.       Дети стояли вокруг статуи, ожидая, что она шевельнётся или хотя бы заговорит.       — У него одно ухо только осталось, — Кохаку тыкнула пальцем в массивную мочку каменного уха. — Он слышит?       — Ага, но делает вид, что не слышит, — заявила Рин, карабкаясь прямо на его огромную ногу.       Она уселась и обняла колени. Статуя, несмотря на трещины, выглядела странно живой в сгущающемся сумраке. Откуда-то пахло сыростью и железом. Лес за спиной уже начал темнеть.       — Нам ведь пора? — тихо спросила она, хотя никто не двинулся.       Хром выпрямился, вытирая руки о штаны.       — Лес сейчас не пройти. Муторно стало. Можно здесь переночевать.       — У ног Большого Брата? — прищурилась Кохаку. — Ну уж нет, он же ест людей.       — Пусть только попробует, — Хром указал на свою сумку. — Я его взорву, если что. Со мной шутки плохи.       — Не взрывай, он устал наверное. Сидит тут один, никто не кормит больше, не здоровается…       — Ну так мы первые, кто решил с ним поспать.       Вокруг стало тихо. Лес шумел как будто издалека, в темноте лица не было видно, только силуэт — огромный, сидящий, вечный.       — Эй, если он и правда всё слышит… думаете, он в обиде?       — Обиженных на воду возят. Лучше пусть смеётся, я ему рот для этого нарисую.       Дети замолчали, и лежали так, прижавшись к тёплому, нагретому днём мателлу. Ночь на поляне лежала глухая.       Рин и Кохаку были по одну стороны, укрывшись общим одеялом. Камешек в руке Рин становился то тяжёлым, то лёгким — в зависимости от мысли.       — Рин, — прошептала Кохаку, не поворачивая головы. — А как её не стало?       Вопрос не прозвучал страшно. Но Рин всё равно замерла.       Она сжала камешек.       "Умерла" — звучало слишком плоско, слишком пусто.       "Сама захотела" — звучало непонятно. Как болото, на дне которого больше вопросов, чем ответов.       Ничего не подходило.       Потому что это не была болезнь. Не зверь. Не буря.       — Я не знаю, как сказать, — выдохнула она наконец.       — Моя умерла из-за него, — тихо сказала она. — Он думал, справится сам. Гордость, наверное. Или упрямство.       Она замолчала, но Рин поняла.       — Даже если бы он позвал моего, он бы всё равно не помог. Он ничего не знает. Только притворяется.       Она перекатилась на бок:       — Не надо было им тогда ругаться, — сказала она, будто самой себе. — Может, всё было бы иначе.       — Думаешь?       — Мне так кажется, — ответила Рин.       Они не смотрели друг на друга, но в темноте их дыхание стало синхронным.       — У нас получиться?       — Что?       — Построить деревню. Правильную. Не как они.       — Надо попробовать.

***

      Будда слушал их разговор с бесконечным терпением.       Тяжесть и лёгкость.       Целую вечность он познавал это противоречие, сидя под деревьями, меняющими лица с каждым витком времени. Внутри металла и мха жило то, что никогда не было ни металлом, ни мхом.       У его ног спали дети — четыре потока, случайно переплетённые, пересёкшиеся на миг. Они уже были здесь — под другими именами, в других телах. И придут вновь, после сотен жизней и смертей.       Их боль светилась изнутри, как тонкие бумажные фонари. У девочки с ясными глазами — боль утраты, застывшая в груди, как незажившая трещина в скале. У мальчика с беспокойными руками — боль непринятия, кружащая вокруг сердца, как мотылёк вокруг огня. У сестры и брата — тёмная, глубокая рана, которой не должно быть в столь юных душах.       Он видел таких раньше бесчисленное множество. Кто-то приходил с дарами, кто-то с просьбами, кто-то с камнем в руке и злостью в глазах. Всех он встречал одинаково — безмолвным покоем, глубже любого океана.       Здесь голодный волк забывал о голоде, змея не жалила, медведь ложился рядом и не рычал. Всё прекращалось — бегство, охота, страх, ярость. Хищник и жертва узнавали друг в друге отражение — одну и ту же суть, вне времени, вне желания. Место вне страдания. Вне колеса.       Звери помнили то, что люди утратили: близость с тем, кто вышел за пределы погони, стирает саму нужду в погоне.       "Дети, дети, — думал он, глядя на спящих у своих ног. — Вы убегаете от боли, как будто она — враг. Но она — ваш наставник. Вы строите убежище от мира, не зная, что сам мир — уже и есть ваше убежище."       А ведь смешно — девочка сказала, что нарисует ему рот, чтобы он смеялся. Если бы она знала, что он смеётся всегда над своим вечным молчанием и людской суетой. Над тем, как они цепляются за ускользающее, и бегут от того, что неизбежно.       Он и сейчас улыбался — их шуткам про съеденных людей и про "Большого Брата".       В тишине, под звёздами, старшими даже его, он смотрел на них — не только в этом мгновении, но и всегда. Он видел в них зарождение и угасание, слёзы и смех, стремление и покой — весь путь, как дыхание, как одно вдох-выдох.       Когда первый солнечный луч скользнёт по его лбу, дети проснутся. Не зная, что сон и пробуждение тоже круг.       Они уйдут, но что-то останется. Частица их — в нём, частица его — в них.       А пока... пусть спят. Под защитой того, кто сам давно ни в чём не нуждается.

***

      Кохаку первая заговорила:       — Ну, чудовище из камня проводили. Что теперь, пилим обратно?       — Нам нужно корыто, — отозвался Камуи.       — То самое? — спросила Рин.       — То самое, — кивнул он. — Прямоугольное, низкое, на пузе. Идеально.       — Для чего именно? Чтобы насобирать заноз?       — Нет, — вмешался Хром, почти сияя. — Чтобы оно поехало!       Все повернулись к нему.       — Мы с Камуи обсудили. Корыто катится плохо — если просто по земле. Но если пустить под него палки...       — Какие палки? — переспросила Рин.       — Из дерева! — радостно пояснил Хром. — Прямые, жёсткие. Мы сделаем дорожку, оно поедет само. Ну, не совсем само. Но если толкнуть — поедет!       — Один толкает, второй едет, третий чинит после каждого поворота.       — Идея такая была, — Камуи пожал плечами. — Колёса. Опора. Тяговая сила.       — Лошадь? — Рин склонила голову.       — Или четверо детей.       — Так, — Хром остановился посреди тропы. — Я должен быть тем, кто это сделает.       Все трое остановились.       — Сделает что?       — Украдёт корыто! Ну… позаимствует. Заберёт. Одолжит… — Хром почесал нос. — Уведёт без разрешения.       — То есть украдёт.       — Никто не пользуется им! Оно просто стоит. Без дела. Оно жаждет приключений!       — А почему ты? — спросила Рин, слегка улыбаясь.       — Потому что вы — самые палевные люди на всей округе! — Хром указал по очереди. — Кохаку с лицом "я сейчас ударю", Камуи с выражением "я уже ударил", Рин — ты вообще светишься издалека! А я… я ничем не выделяюсь. И никто не спросит меня, куда я ухожу опять.       — Согласен, — пробормотал Камуи.       — В общем, — подытожил Хром. — Я пойду. Прокрадусь к сараю. Воспользуюсь своей непревзойдённой хитростью, маскировкой и абсолютной неприметностью. Вытяну корыто из-за угла и катану в вашу сторону. Медленно, незаметно… ну, или пока меня не заметят.       — Отличный план, — кивнула Кохаку. — Особенно часть "или пока".       — Если поймают — скажу, что собирался починить.       Они пошли дальше. В воздухе витало ощущение чего-то глупого, но захватывающего — как и полагается хорошей идее.

***

      Ночью Рин не спала, сидела среди каменных фигур с тех пор, как сумерки начали затапливать лес холодной синевой. Пальцы скользили по шершавой поверхности застывшего лица, что когда-то была женщиной. Трещинки. Выбоинки. Неровности. Годы дождей и ветров оставили свои следы.       Лица. Все эти лица вокруг неё, замершие в последнем вздохе. С расширенными глазами. С приоткрытыми ртами. Будто увидели что-то, чего нельзя было вынести.       Она вглядывалась в эти глаза, пытаясь разгадать их тайну.       Что было настолько страшным, что они так выглядят?       Старухи в деревне рассказывали загадку — про трёх обезьян, что скрывают истину.       Первая закрыла глаза — не видела.       Вторая зажала уши — не слышала.       Третья — просто молчала.       Может, эти каменные люди просто хотели спрятаться от правды.       Хром ушёл за корытом. Обычным деревянным корытом, чтобы собирать или таскать воду.       Такая простая вещь, но она меняла всё.       Не шалаш, а дом.       Не игра, а жизнь.       Вода, огонь, крыша.       Настоящие.       Как далеко они собирались зайти? Когда всё стало серьёзно? Когда "новая деревня" перестала быть словом, а стала решением?       И стоило ли оно того — за пару досок и пригоршню глины — потерять всё остальное?       Корыто. Такая мелочь. Но от неё тянулись нити ко всему остальному — к печи, которую нужно будет сложить. К огороду, который придётся разбить. К долгим зимам.       Сора. Он не знал, где она. Не знал, где брат. Не знал, что они вообще существуют. Маленький, глупый, упрямый… Он будет ждать. С каждой ночью всё сильнее, а потом перестанет.       Рин опустила голову, позволяя слезам наконец выйти наружу. Впервые за долгое время она плакала – не сдерживаясь, не скрываясь.       Каменные фигуры стояли вокруг – молчаливые свидетели. Не осуждающие. Не утешающие. Просто – присутствующие.       В глубине души она знала – ей нельзя также.       Она должна видеть. Должна слышать. Должна говорить.       Иначе она предаст младшего брата, который нуждается в ней теперь. Предаст Камуи, который останется один. Предаст себя.

***

      Утром Хром вернулся из деревни без обещанного корыта, без еды, даже без своего рюкзака. Просто стоял у входа в шалаш, растеряв все слова где-то по дороге.       — Рури спрашивала о тебе, — наконец выдавил он. — Три раза за час. Потом уснула. Дыхание тяжелое, как у старика... И горячая. Очень.       Кохаку уже собирала вещи, не дослушав. Палка за спину, повязка, маленький мешок через плечо.       Она вдруг застыла посреди шалаша, обвела глазами их маленький мир — недостроенные стены, очаг, четыре самодельные лежанки. Её семья, которую она сама выбрала.       Кохаку поняла: ей нечего им сказать.       Она открыла рот. Закрыла. Повернулась, будто уже уходила — и опять застыла.       — Иди, — просто сказал Камуи.       В его голосе не было упрёка, только понимание. И от этого стало еще тяжелее.       Рин протянула ей сверток.       — Всё, что успела собрать.       Кохаку взяла сверток и кивнула. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и в этом мимолетном жесте было больше прощания, чем в любых словах.       — Вы ведь тоже не вернётесь, да?       — Вернёмся, — ответил Камуи. — Только не сюда. И не с корытом.       Кохаку вышла из шалаша, не оглядываясь. Знала — если обернётся, может не найти в себе сил уйти. А она должна была идти. Рури — её старшая сестра, её якорь, её обещание матери.       Хром помедлил в дверях, затем побежал следом.       — Я с тобой, — просто сказал он. — Может, тоже помогу чем-нибудь.       Кохаку не ответила, но её шаг стал чуть медленнее, позволяя ему идти рядом. Они растворились между деревьями, оставив за собой недостроенный сон о новой жизни.