Часть 2. Уставший слон.

Квазар облокотился на стену, не в состоянии сдержать себя в вертикальном положении, и начал стекать на ковровое покрытие пола. В глазах побелело, сердце заколотилось от животного ужаса, руки тряслись, как у наркомана во время ломки. Аха, твою мать, правда, твою мать. Нужно куда-то деть себя на время, пока это состояние не пройдет. Юноша прикусил передними зубами свободный край ногтя на большом пальце правой руки и стал наблюдать за тем, как Гаспе то появляется в сети, набирая сообщение, то просто находится в чате, ожидая сообщения, то выходит. Второго сообщения не нужно было долго ждать: «Что насчет объясниться?» Это Гасп. Разумеется, Гасп. Кто еще мог позволить себе такую фамильярность и одновременно небрежность, прямо во время напряженно начавшегося диалога? Сообщение, лишенное конкретики для всякого человека, который не терял сон годами из-за страха быть пойманным. Разумеется, это было не про Квазара, ведь он понял всё с первых секунд и как раз таки терял сон на протяжении многих лет, лишь бы всегда быть в сети, всегда быть готовым уловить то, как его предмет слежки появляется в сети. Теперь оставалось только дышать, судорожно приводить себя и свои мысли в порядок и пытаться придумать адекватный ответ на поступивший вопрос. Стоит ли сначала узнать о том, что хотел этим сказать его «дорогой друг»? Возможно, все не так плохо, верно? Возможно, он не знает всего, и в этом случае выкрутиться стало бы в разы проще! Верно? Правда же? Квазар снова потер переносицу уже мокрыми, холодными и дрожащими пальцами, уцепившись за нее так, словно сломанная кость в носу могла бы дать ответ вместо него. Конечно, чуда не прлизошло, но боль в голове заставляла вернуться в реальность. Всё плыло, мыло в глазах и тоннельное зрение давали о себе знать. Пальцы не слушались и промазывали вместо букв, поэтому короткое «Привет. Знакомы?» набиралось практически минуту, после чего еще и проверилось трижды на наличие ошибок. Варианты развития событий, где Квазар мог бы отделаться легким испугом — исчезали один за другим в пучине страшного адского пламени в горящей голове молодого человека. Гаспе не был тем, кто стал бы писать ему, Квазару, просто так. Да, эти двое были знакомы, но не настолько, чтобы начинать личную переписку. Да и знакомы они были лишь косвенно. Знали о существовании друг друга, грубо говоря. Квазару рассказывали о Гаспе, и Гаспе рассказывали о Квазаре. И черт лишь знает, что именно ему рассказывали о Квазаре — юноша видел лишь обрыки переписок из облачного хранилища своего бывшего близкого друга. К тому же, это были скорее шутливые упоминания, не имеющие никаких уточнений. А вот Квазар с самого начала понимал, что за человек находится за экраном телефона его друга. Ох, что же это был за человек… Разумеется, понимать, что за человек перед тобой — не равно знать о нем все. Скорее это ощущается, как некая ментальная связь, когда ты понимаешь, как бы он поступил в той или иной ситуации, как бы он подумал, какое решение принял, как бы ответил на раздражающие факторы или сообщения. Просто особая, невидимая связь сквозь километры и преграды в виде незнакомства. До Гаспе Квазар жил в полумраке своей тихой жизни — сцена была для него не триумфом, а убежищем, местом, где он мог спрятаться за ролью, за чужими словами и эмоциями, не выставляя напоказ свою собственную, робкую и жалкую сущность. Он был хорошим актером, бесспорно, даже отличным, но его талант томился под спудом неуверенности и страха быть неверно понятым. К тому же, о большой сцене он не мог мечтать даже во сне, ведь основная работа и оставшийся в голове рассудок замедляли его развитие в театральной области. Гаспе же казался воплощением всего, чего Квазару так не хватало. Он был сияющим, словно звезда, излучающим уверенность и жизнелюбие. Его успешная актерская карьера говорила о том, что он сумел найти себя в этом мире. Гаспе был человеком действия, человеком, который брал от жизни все, не боясь рисковать и проявлять себя. Квазар начал изучать жизнь Гаспе по обрывкам информации в сети. Он жадно читал интервью, смотрел видео с его участием, пытался собрать воедино мозаику его личности. Каждая новая деталь лишь усиливала его восхищение. В его воображении Гаспе превратился в рыцаря без страха и упрека, в идеального человека, в образец для подражания. Квазар представлял себе, как Гаспе с легкостью преодолевает любые трудности, как он всегда знает, что нужно делать, как он одним своим присутствием способен зарядить энергией окружающих, притянуть к себе новых друзей и горизонтальные знакомства. Это было больше, чем просто восхищение. Квазар влюбился в образ, который сам же создал, в идеал, который проецировал на Гаспе. Он видел в нем не реального человека, со своими слабостями и недостатками, а совершенное существо, способное решить все его проблемы и избавить его от терзающей неуверенности… Хотя, нет, совсем нет. Квазар понимал, что это реальный человек. Стеснительность и робость превратились в сковывающий страх, Квазар боялся даже представить себе встречу с Гаспе, боялся, что реальность разрушит его хрупкий мир грез. Он понимал, что в сравнении с Гаспе покажется ничтожным, неинтересным, недостойным его внимания. Иногда, во время спектаклей, Квазар ловил себя на мысли, что пытается копировать манеру игры Гаспе, его жесты, интонации. Он не делал это осознанно, просто его подсознание стремилось приблизиться к идеалу, слиться с ним. Эта зависимость росла с каждым днем, превращаясь в навязчивую идею. Квазар все чаще думал о Гаспе, мечтал о том, чтобы просто оказаться рядом с ним, вдохнуть тот же воздух. Он хотел научиться у него, перенять его уверенность, его смелость. Он верил, что Гаспе может изменить его жизнь, сделать его таким же сильным и счастливым. Молодой человек со слезами на глазах понимал, что его восхищение переросло в нездоровую одержимость, но не мог ничего с собой поделать. Гаспе стал для него наркотиком, единственной радостью в серой и монотонной жизни. Он знал, что это опасно, что это может привести к разочарованию и боли, но не мог оторваться от этого сладкого, обманчивого чувства. Он был в плену своего собственного воображения, в плену Гаспе. И чем дальше, тем глубже погружался в эту эмоциональную пропасть, зная, что его ждет на дне. А там была лишь очередная крупная порция боли, которую нужно было принять в себя назально, пропустить через всю дыхательную систему, прочувствовать каждую частицу этого порошка и откинуться на спинку стула, растворившись в ней. Трепетное восхищение Квазара перед Гаспе было похоже на прикосновение к оголенному проводу. Каждый взгляд на фотографию, каждое услышанное имя — легкий разряд, покалывающий, возбуждающий, но и пугающий. Он хранил вырезки из журналов с изображениями Гаспе, распечатанные фотографии со спектаклей, записи, словно драгоценные реликвии, спрятанные в старой коробке под кроватью. Эти бумажные осколки, запечатлевшие сияющую улыбку и уверенный взгляд, служили ему порталом в мир, где он мечтал оказаться, где он перемешивался со своими чувствами и этой больной неромантической любовью. Квазар, конечно, испытывал чувство стыда за свою одержимость. Знал, что это нездорово, что нормальные люди не трепещут перед незнакомцами, возводя их на пьедестал недостижимого совершенства. Он пытался бороться с этим чувством, убеждая себя, что Гаспе — всего лишь человек, такой же, как и он, со своими слабостями и страхами. Но эти рациональные доводы разбивались о каменную стену его глубочайшей и болезненной эмоциональной зависимости. Его сны стали яркими, насыщенными, полными образов Гаспе. В этих снах он видел себя рядом с ним, разговаривал с ним, смеялся вместе с ним. Однажды его мозг даже сгенерировал сон, в котором Гаспе выступал на сцене своего театра и говорил ему что-то важное. Гаспе был его проводником в мир, где Квазар был достойным его внимания. Просыпаясь, Квазар чувствовал щемящую тоску по этому призрачному миру, по иллюзорной близости, которую он переживал во сне. Он начал анализировать каждый спектакль с участием Гаспе, пытаясь разгадать секрет его харизмы, его притягательности. Пересматривал сцены по несколько раз, обращая внимание на малейшие детали: на его позу, на его взгляд, на его тембр голоса и то, как именно он проговаривает свои реплики, увеличивал картинку, считывая все натуральные эмоцции. Это было ученичество, самовольное и безответное. Квазар считал Гаспе своим наставником, своим гуру, хотя тот и не подозревал о его существовании, как отдельной личности. Спустя некоторое время Квазар стал замечать, что его речь и манеры постепенно меняются, подстраиваясь под образ Гаспе. Он пытался говорить более уверенно, двигаться более грациозно, смотреть в глаза своим зрителям и сослуживцам более открыто. Это была не осознанная мимикрия, а скорее подсознательное стремление приблизиться к идеалу, стать его подобием, стать идеальным для… Во время репетиций Квазар все чаще представлял себе, что Гаспе находится в зале, наблюдает за ним, оценивает его игру. Эта мысль одновременно пугала и вдохновляла его. Он старался играть как можно лучше, чтобы заслужить похвалу своего незримого зрителя. Эмоциональная зависимость душила его, сковывала его свободу. Просыпаться каждый день в поту и ловить первую осознанную мысль после пробуждения, что была о нем — страшно, причем настолько, что это вводило в ступор и состояние полного отчаяния. Неужели все действительно так плохо? «Ты несколько раз мелькал там, где тебе не стоило. Забыл или притворяешься?» Да начнутся же ставшие родными кошки-мышки. Сначала на охоту выйдет мышь: изучит логово кота, осмотрит его владения, потопчется на одном месте, понежится на его пушистой лежанке, а потом убежит в свою нору. Следом из соседней комнаты выйдет кот. Расслабленный, спокойный, увесистый и беззаботный. Он встречал на своем пути уже десятки мышей, и все вели себя одинаково. Кот знал о том, что здесь была мышь — она оставила некий информационный след за собой в виде выпавшего уса, но коту наплевать, ведь такие мыши приходят и уходят. Есть те, кто задерживается в его пристанище или вовсе начинает донимать личными обращениями и писками, но это вскоре заканчивается. Кот в любом случае вернется на свое место и будет лежать на нем, как утомленный индийский слон. И так до бесконечности. Впервые его близость с кумиром перестала быть односторонней, но этот контакт был скорее отталкивающим, чем желанным. Вместо признания он получил предупреждение. Но не унижение заставило его отступить, а страх. Страх разочаровать, быть отвергнутым, разрушить идеальный образ, который он так тщательно лелеял. Квазар осознал, что его восхищение строилось на хрупком фундаменте иллюзий, и реальность грозила обрушить всю эту конструкцию. Кот, отвернувшись, снова погрузился в свои дела, вычеркнув Квазара из своего поля зрения. Эта демонстративная незаинтересованность стала для него холодным душем. Он больше не был особенным, избранным, достойным внимания. Он был всего лишь одним из сотен назойливых поклонников, докучающих звезде. И вместо писем, шепотков и подглядок, в театр — как в бой, и в роль — как в себя вбивал, и выгрыз себе, где не было сладко, но честно и твердо, чтоб каждый глядел и кивал.