Часть 2

Адель « Я бегу изо всех сил. Кажется, стопы уже стерты до крови, но я не останавливаюсь. Я не позволю им получить то, что им нужно. Я не сдамся. Я спотыкаюсь о ветку, внезапно возникшую на пути, и с грохотом падаю, сильно ударяясь рукой. Но не теряя ни секунды, поднимаюсь и снова бегу — прямо в самую опасную часть леса. Туда они не сунутся. Я знаю. Боль в руке становится невыносимой. Думаю, она сломана. Судя по ощущениям, перелом открытый — я чувствую, как кровь стекает от локтя в ладонь и капает на землю. Но времени на боль нет. Я должна уйти. В голову приходит пугающая мысль: кровь, которую я оставляю, легко выдаст моё направление. Мне срочно нужно остановить кровотечение. Я лихорадочно оглядываюсь в поисках хоть какого-то укрытия. Неподалёку замечаю огромное дерево. В его дупле — глубокая щель. Смогу спрятаться там хотя бы на минуту. Надеюсь, обвал, который я устроила солдатам, дал мне хотя бы немного форы... Мне с трудом удалось забраться за дерево — каждая попытка давалась невыносимо тяжело в моем состоянии. Я бросила взгляд на руку. Черт... Всё было хуже некуда: чуть ниже локтя торчала кость, кожа была разорвана, а крови столько, что я удивлялась, как еще держусь на ногах и не теряю сознание. Нужно было срочно перевязать рану. На мне оставалась лишь тонкая сорочка. Я согнулась, пытаясь оторвать кусок ткани, и зашипела от боли, пронзившей всю руку. Хотелось закричать от невыносимой муки, но я знала — должна молчать. Нельзя было издать ни звука, чтобы не выдать себя. Я туго замотала руку. Глаза застилали слезы, через которые я едва видела что-то перед собой. Нижняя губа была искусана до крови, пока я перевязывала рану. Немного отдышавшись, я смахнула слезы и огляделась. Вокруг царила тишина. Ни звуков погони, ни криков. В воздухе больше не стоял мерзкий запах крови и гнили, как в городе, куда ворвались эти твари. Куда бы они ни шли — за ними следовали смерть и боль... невыносимая боль. Я осторожно поднялась из своего укрытия, ещё раз осмотрелась и побежала. Мне нужно было предупредить Короля и Королеву. Они должны были знать об угрозе, чтобы подготовиться к защите. Я понимала — я должна быть предельно осторожной: в лесу водились ужасные создания, которые не отказались бы полакомиться мной. И всё же они пугали меня меньше. Они были всего лишь зверями, ведомыми инстинктами: убивать, чтобы выжить. Но настоящая опасность исходила от людей, которые сами стали чудовищами — они убивали и мучили не ради выживания, а ради забавы и собственного извращённого удовольствия. Холодная трава хоть немного снимала боль с моих израненных стоп, а полная луна высоко в небе слабо освещала дорогу. В этой части леса всегда было темнее и холоднее, чем там, где я обычно гуляла. Я сбавила шаг, замерла и прислушалась к окружающим звукам. Кроме учащённого стука собственного сердца, я уловила тихое пение птицы на ветке неподалёку. В зелёной весенней траве перекликались сверчки. Где-то впереди слышалось журчание реки. Это хорошо. Значит, я далеко от города и, возможно, сумела оторваться от солдат. Нужно найти реку и промыть раны, которые с каждой секундой давали о себе знать острой, почти невыносимой болью. Хотелось кричать, выть, зарыдаться от отчаяния, но всё, что я могла себе позволить — снова прикусить губу до крови и двигаться дальше. Я осторожно шла по мокрой траве, следя одновременно за тем, что вокруг, и за тем, что под ногами. Споткнуться сейчас означало упасть, а упасть — значит, больше не подняться. А это — смерть. Шум воды становился всё громче — река была совсем рядом. Я почти добралась до неё, когда вдруг справа хрустнула ветка. Я резко повернула голову на звук и тут же ухватилась за рукоять кинжала, спрятанного на бедре. Если они думают, что я сдамся без боя, они сильно ошибаются. Я постараюсь оставить на них как можно больше шрамов — даже если это будет стоить мне жизни. Я сосредоточилась на тени между деревьями, всматриваясь в темноту. И в этот момент не заметила, как кто-то подкрался сзади. Резкий удар по ноге — и я рухнула на землю. В падении я угодила прямо на сломанную руку. Боль была такой острой, что я закричала, не в силах сдержаться. Из раны снова хлынула кровь. Я лежала на земле, беспомощная, когда передо мной появился мужчина. Солдат. Моё сердце бешено заколотилось. Всё кончено. Им нужна информация, которая у меня есть. Они будут пытать меня, мучить, пока я не сломаюсь, а потом убьют. Солдат подошёл ближе и присел на корточки. Его уродливое лицо исчертили глубокие шрамы, будто зверь когтями изуродовал его плоть. Сломанный в нескольких местах нос, перекошенный в сторону. А глаза... в них полыхала ярость, ненависть — ко мне, к моему народу. — Наконец-то ты попалась, пташка. Мы тебя явно недооценили, — ухмыльнулся он, в его взгляде читались злость и нескрываемое отвращение. Я подняла голову повыше, сжав зубы, и посмотрела ему прямо в глаза. В моём взгляде было столько ярости, что, будь у меня сила испепелять взглядом, от этого ублюдка осталась бы только горстка пепла. Как жаль, что всё не так просто. — В этом-то и ваша проблема, — прохрипела я голосом, пересохшим от боли и усталости, стараясь вложить в слова как можно больше яда, — вы всегда недооцениваете женщин. Он изогнул бровь, ухмыльнулся, очевидно, не ожидая услышать от меня ни слова в таком состоянии. Потянулся ко мне, чтобы поднять на ноги, но я успела полоснуть его кинжалом по руке. Сколько позволяли силы и изломанная рука, я попыталась отползти от него как можно дальше. Встать я уже не могла — каждое движение давалось ценой чудовищной боли. Солдат зашипел от боли, отшатнулся на шаг и уставился на свою рану. Я вложила в тот удар всё, что у меня оставалось, надеясь причинить ему хоть каплю той агонии, что разрывала меня изнутри. Он посмотрел на меня — и рассмеялся. Громко, безумно, как настоящий психопат. Смех резко оборвался, и его лицо исказила опасная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Я снова поползла назад, но он преодолел расстояние между нами за несколько шагов. Схватил меня за волосы окровавленной рукой, а другой выбил из пальцев мой кинжал. Боже, какая же я жалкая сейчас. Он наклонился ближе, заставляя мою голову склониться к его лицу. Я боролась из последних сил, но понимала: всё бесполезно. — Милая, — прохрипел он мне на ухо, — я и не подозревал, что с тобой будет так весело. Он дёрнул мои волосы с такой яростью, что я подумала, будто кожа слезет вместе с ними. — Мы славно повеселимся... после того, как ты расскажешь нам всё, что знаешь. Ты ведь будешь хорошей девочкой, правда? Он ухмыльнулся в лицо, но я собрала всю оставшуюся гордость и со всей злостью плюнула ему прямо в глаза. На мгновение он замер в замешательстве — и я использовала этот шанс. Я откинула голову назад и изо всех сил ударила его в нос, несмотря на то, что он всё ещё держал меня за волосы. Удар был удачным — хватка ослабла, и я вырвалась. Кинжал. Мне нужен мой кинжал. Я бросила взгляд туда, где он валялся в траве, и кинулась за ним. Солдат всё ещё приходил в себя после удара. Мне удалось схватить оружие. Когда он снова двинулся ко мне, на его лице уже не было ни ухмылки, ни безумного веселья — только чистая, нечеловеческая ярость. — Ах ты, тварь! — заорал он. — Я хотел с тобой по-хорошему... Видимо, будет по-плохому. Он бросился на меня, пытаясь снова выбить кинжал из моих рук. Я встретила его ударом ногой в живот. Он пошатнулся. Я понимала: я его не одолею. Он сильнее. Он сломает меня... И будет мучить. Я не выдержу в своем состоянии пыток. Я выдам всё. И тогда в голове вспыхнула мысль. Если я всё равно обречена, если они вырвут у меня информацию через боль и издевательства... то почему бы не сделать это по-своему? Быстро. Чисто. Без унижения. Я сжала в руке кинжал. Солдат увидел решимость в моих глазах — и на его лице впервые появился страх. Он бросился ко мне. — НЕТ! НЕ СМЕЙ ! — заорал он, почти добежав. Я подняла кинжал перед собой. Последние слова соскользнули с моих губ: — Из нас двоих тварь — только ты, ублюдок. И, не колеблясь, вонзила клинок себе в сердце. Боль была всепоглощающей. Я рухнула на землю. Кровь залила траву, превращая её в алое море. Последнее, что я почувствовала, была странная, острая лёгкость. Я была свободна. Я была мертва.» Я резко села на кровати, едва дыша. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы выровнять дыхание — сердце колотилось так, будто собиралось вырваться из груди. Это всего лишь сон. Просто сон. Я закрыла лицо руками, стараясь успокоиться. Но нет. Это был не обычный сон. Обычные сны не повторяются почти каждую ночь. После обычных снов не просыпаешься с ощущением, будто на самом деле была там, прожила всё это до последней секунды. После обычных снов не болит рука — та самая, которую ты поранила во сне. А у меня болела. И грудь ныла , точно в том месте, где я вонзила себе кинжал. Нет. Это не нормально. Я потерла глаза и встала с кровати. Посмотрела на часы на тумбочке слева — пять утра. Просто замечательно. Если бы не этот чертов кошмар, я могла бы поспать ещё два, а может, и три часа. Но после такого сна... заснуть снова? Даже не надеюсь. Я вышла из спальни и направилась в ванную. Встала перед зеркалом над умывальником и вздрогнула — я выглядела так, будто за мной действительно кто-то гнался. Надо привести себя в порядок. Холодная вода приятно жгла кожу, но мысли не отпускали. Этот сон... как же отчётливо я помню, как умирала. — Так, Адель, тебе нужно успокоиться, — пробормотала я, глядя на своё отражение. — Ты не сумасшедшая. Ты не сходишь с ума. Хотя со стороны, пожалуй, выглядишь именно так. Я вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной. Мне срочно нужен кофе. На кухне я включила кофемашину, достала свою любимую кружку и дождалась, пока тёплый аромат разольётся по комнате. Надеюсь, кофе хоть немного прочистит мысли. С чашкой в руках я подошла к панорамному окну. В это время суток здесь особенно красиво. Всё-таки, жить на пятом этаже — удача. Город только просыпался: на улицах почти не было машин, в окнах еще темно , никто никуда не спешит. Мир замирал в короткой, редкой тишине... перед тем, как снова начнётся день. В последнее время меня всё чаще посещает мысль обратиться к психологу. То, что происходит со мной, явно ненормально. Но стоит ли? Думаю, в этом случае мне точно поставят диагноз: психическое расстройство. Может, это наследственное? Может, мои биологические родители были не в себе, и теперь у меня начинают проявляться первые симптомы? Ладно, Ади, ты опять себя накручиваешь. Хотя... я ведь совсем ничего не знаю о своих настоящих родителях. От слова «совсем». Единственный, кто мог бы пролить свет на моё прошлое — это Джон, отец Елены... и, по совместительству, мой приёмный отец. Но он молчит. Именно поэтому мы не разговариваем уже три года. Я знаю — у него есть ответы. Я видела это в его глазах во время нашего последнего "разговора", если это вообще можно так назвать. Он что-то скрывает. Скрывает намеренно. Ну что ж, он молчит — и я тоже молчу три года. Теперь мы узнаём о жизни друг друга исключительно через Елену. Я благодарна ей за то, что она не лезет, не пытается нас помирить, а просто остаётся нейтральной. Я опустилась на диван и включила телевизор. На экране крутили какую-то комедию. Я пыталась вникнуть в сюжет, но мысленно всё возвращалась к Джону. Просто замечательно: только избавилась от мыслей о кошмаре — теперь зациклилась на другой болевой точке. Джон и Рита никогда не скрывали от меня, что я приёмная дочь. Но никогда и не давали мне почувствовать себя чужой. Они любили меня, заботились обо мне, оберегали — даже когда родилась Елена, ничего не изменилось. Но стоило зайти речь о моей настоящей семье — тут всегда была стена. Никаких намёков, никаких ответов. Единственное, что я слышала от Джона про мою мать — это то, что она очень любила меня. Про отца... полное молчание. Даже в детстве я чувствовала: они знают правду. Просто не хотят её раскрывать. Я терпела. Надеялась, что когда-нибудь они всё расскажут. Но четыре года назад умерла Рита. И спустя год после её смерти я снова задала Джону свой старый вопрос. Это был худший наш разговор. Мы ещё никогда так сильно не ругались. И ещё меня смущало кое-что другое: Джон с самого моего детства обучал меня самообороне и боевым искусствам. Но не просто "на всякий случай", нет. Он готовил меня как бойца. Я умела обращаться практически с любым оружием: от пистолета до... меча. Меча, Карл! Кто вообще в двадцать первом веке учит обращаться с мечом? Всё это создаёт странное ощущение, будто меня всю жизнь готовили к войне. И я уверена — это как-то связано с моими настоящими родителями. Но правды я так и не добилась. Я устало потерла виски и опустила голову на подушку. Морально я была истощена. На телефоне — шесть утра. Пора собираться на работу. Сегодня я хочу прийти пораньше. Может быть, мне наконец удастся найти хоть какую-то зацепку о пропавших девочках. День обещает быть тяжёлым... как всегда.