Голос, что никто не слышит.

      Кассандра сидела одна на высокой террасе дворца, где ветер с моря раздувал складки её тёмного хитона и играл в не расчесанных, длинных волосах. Утро было нежным, солнце скользило по плитам и колоннам, будто не зная, что в сердце дочери царя жил мрак, который не прогнать светом.       Кассандра была права. Она снова точна в предсказаниях. В которых никто не верит.       Она смотрела вниз, на оживлённый двор: слуги несли корзины с хлебами, женщины спешили к источнику, военные готовились к смене караула.       Она не смогла донести до них своё предсказание. И, скорее всего, уже не сможет.       Кассандра села на край ложа, уронив плечи, словно вес её мыслей стал телесным. Ветер с равнины приносил запахи лавра и пепла, и каждый порыв напоминал ей о том дне, когда всё изменилось. Теперь — лишь с тенью презрения и боли воспоминать она всё.       Кассандра привела себя в порядок, умылась, расчесала волосы и надела новое чистое платье. Она вышла с дворца и направилась в храм. Мимо люди шептались, а стоило принцессе взглянуть на них так сразу отворачивались. Придя в храм она видела других людей. Ничего не сказав та продолжила идти к Богу.       Кассандра сидела перед статуэткой Аполлона, как перед судьёй — только суд был безмолвным, и вердикт давно вынесен. Её пальцы едва касались пола, словно искали в камне опору, которой не было — как не было её в словах, в пророчествах, в собственной судьбе. — „Ты был светом.” — прошептала она, едва слышно. — „Ты был прекрасен.”       Она помнила, как просила его о ясности, о мудрости, о том, чтобы её пророчества были не просто правдой, но и могли спасти её людей.       Однако… Она ведь сама разгневала его. Бога что влюбился в смертную женщину, в душу запала она Апаллону.       Но пришёл момент, когда она отвергла его любовь — тот момент, когда бог, возгордившийся своей силой и красотой, предложил ей свою волю за ответную любовь. Но ни тепла, ни отклика не последовало. — „Ты был всем, что смертные когда-то просила, всё, чего они когда-то желали. Ты столько дал. Ты дал мне дар, но не предупредил о его цене. Я помню, как ты говорил, что если я буду твоя, то все мои мечты сбудутся. Ты знал, что мои слова не будут услышаны. И я верила тебе.”       Все те, кто должен был слышать её, теперь обходили её молчанием или презрением. В её груди возникла борьба: с одной стороны, она всё ещё ощущала тянущее желание преклониться перед Аполлоном, его красотой, его силой. Да, она видела будущее, но кто мог услышать её предсказания? — „Я не могу…” — „Ты не сказал, что будет так тяжело. Я думала, что буду гордиться этим даром.”       Её сердце сжалось. И теперь расплачивалась. — „Ты сделал меня узницей, богом, которого никто не слушает.”       Её голос дрогнул, но в нём не было страха. Это было тихо, но не слабо. — „Ты дал мне ясновидение, но забрал веру.” — сказала она в последний раз, уже с большей решимостью. — „Мои слова — единственная сила, которой я не могу отказать. Ты сделал меня своим рабом, Аполлон. Ты знал, что я буду тосковать по тому, чтобы не быть отвергнутой. Мне не нужно было видеть смерть моего брата, гибель Гектора...”       Крик, который никто не слышал. Тот дар, что казался благом, не приносил ей счастья. Она не хулит и не славит — она презирает. За окном трепетал ветер, а Кассандра сжала кулаки. — „Только смотри. Ты малодушен. Лучше б просто забрал свой дар.” — сказала она тихо и казалось что заплачет.       Она ждёт кошмара, ждёт смерти брата, ждёт города разрушения. Ожидание смерти мука хуже смерти. Отчаянье и безысходность. Не найдя ничего иного она вернулась домой.       Иногда тишина дворца была хуже крика. Комната тонула в полумраке, лишь в уголке мерцала масляная лампа. Построенная не камнем, а проклятием темница у Кассандры.       Она вздыхает тяжело и глядит на луну и уходит в свои покои. И раздумывала о том, как пережить смерть всех. А царь не спал.       Приам сидел за своим столом в тронном зале, пальцы медленно перебирали золотые кубки, а взгляд был прикован к темным, отрешённым теням, что заполнили помещение. Он был тем человеком, кто не привык смотреть в глаза смерти, но теперь она уже стояла на пороге. Прогулки и удовольствия остались позади — время для раздумий. Он смотрел в пустоту, как будто надеясь, что ответы появятся сами. Он знал, что она видит будущее. — „Мы победили.” — сказал он, голос его хриплый от усталости, — „но эта победа, как молния в ночи, осветила лишь тьму, что нас окружает.”       Всё шло к неизбежному финалу, и, несмотря на отчаянные усилия, ничто не могло остановить катастрофу, надвигающуюся на Трою. — „Я не верю Кассандра… Я не хочу верить…”       Всё было предсказано, и всё же невозможно было избежать этого. — „Ваше величество, нам нужна лишь капля вашего внимания.”       Он поднял голову, когда к нему подошёл один из его верных советников, склоняясь в уважении. Все они молчали, каждый осознавая тяжесть этого времени. Он не мог позволить себе слабость. — „Как долго мы сможем продолжать эту войну? Мы победим, но победа принесёт смерть Гектора, смерть каждого из нас. Мы уже не способно сдерживать их натиск. Они вернуться с новой яростью.”       А Приам не мог дать ответь не советнику, не солдату позади него. Он не мог вспомнить кто это был, но явно не простой воин. Внезапно кто-то ещё вошёл.       Парис, его младший сын, сделал шаг вперёд, пытаясь вмешаться, но его слова не были полны уверенности, как у старшего брата. Он слышал их многократно за последнее время, но сегодня они звучали особенно тяжело. — „Ахилл мёртв, но он был лишь одним человеком. Я слышал как Кассандра плачет. Мой взгляд всегда был тем, что пугало меня, но теперь я понимаю, что это неизбежно. Мы не можем победить их всех. Ахиллес мёртв, но что это меняет?”       Он ощущал каждый уголок этого сомнения, которое зловеще заполнило его душу. — „Что нам делать, раз даже Боги отвернулись к нам спиной? Мы не сможем выжить. Неужели я не могу ничего сделать? Мой сын, Гектор, он победит ещё раз, но, возможно, не в последний раз.”       Он не обвинял, он просто видел, как горький конец приближается. Но его победа ничего не изменила. — „…”       Приам глядя на молчавшего сына сказал: — „И с чем же нас оставят греки? Руины и пепел? Не с победой.”       Он встал — медленно, с натугой. — „Пока он стоит, Троя стоит.”       И в этот миг — не царь, не повелитель — просто отец, уставший человек, чужой своему времени. — „Пусть празднуют победу.” — сказал Приам и приказал оставить его. Старик устал от всего. Никто не возрозил и все ушли.       Он устал от войны, он устал от боли в груди, что каждый раз возвращаешься, когда сыновья идут драться. Пусть советник подождёт до утра. Пусть царь отдохнёт.       В высоком зале дворца, где мраморные колонны ловили отблески вечернего солнца, царь Приам сидел на своём троне. С ним был Антенор, а также немногие приближённые — советники, молчаливые, будто и сами осмысливали вес недавней битвы. — „Ахилл мёртв.” — произнёс он глухо, будто самому не верилось. — „Ахилл пал.”       На лице царя — не гордость, не ликование, а тень задумчивости.       Рядом Гекуба. Уставшая от войны, не меньше, чем любой Троян. — „Ахилл мёртв.” — сказал Приам, и голос его прозвучал как печать на каменной плите. Воздух был тяжёл от ладана и дыма, а тишина — напряжённой, как струна лиры перед ударом. Его седые волосы были аккуратно собраны, но лицо оставалось усталым. — „Столько раз уже повторили это. Словно до сих пор не вериться, что неуязвимый пал, от рук нашего принца.” — Приам сказал и окинул взглядом всех.       В зале, где собирались старейшины Трои, свет от факелов освещал лица, напряжённые и усталые от дней, проведённых в сражениях и ожиданиях. Его лицо было серьёзным, но глаза всё ещё искрились силой, которую не могли поглотить ни годы, ни страдания. Всё это теперь выглядело безжизненно, словно память о потерянных жизней на сражениях. — „Сколько же чужих сыновей забрал с собой Ахилл.”       Приам, старик с бородой, поседевшей от пережитых лет, устал, но не сдавался. Греки тоже вряд ли отступят.       А всё из-за его сына. В этом даже признаться стыдно. Нет, даже в глаза смотреть советникам тяжко.       Греческая армия всё ближе. Он это знал. Его мысль едва могла сосредоточиться на чем-то конкретном. — „Гектор победил Ахилла, но это не принесло нам победы в войне. Ахилл мёртв, но греки останутся, а мы стоим на краю пропасти.”       Царь Трои встал с трона и сделал шаги. Гекуба тут же собиралась сделать тоже самое, но Приам остановил её.       Приам стоял в центре тронного зала, его глаза скрывали тяжесть решений, которые ему нужно было принять. За столом собрались его ближайшие советники, военачальники и родственники.       Затем Приам услышал как к нему подходят и обернулся.       Гектор, хотя и был ещё ослаблен ранами, стоял рядом с отцом.       Приам ответил ему кивком и лишь указал ему в сторону трона сына и потёр переносицу.       Приам был измотан, но его взор, несмотря на возраст, всё ещё был ясен и решителен. — „Мы не можем продолжать так.” — голос Приама звучал тяжело и уставше. — „Но каждое наше решение приводит нас к большему разрушению.”       Всё, что он делал до этого, не принесло нужных результатов. Пирам возвращаешься и садиться на трон. Изначально он собирался произнести речь, но теперь сам растерян.       В высоком зале дворца, где каменные колонны отбрасывали длинные тени, Приам восседал на резном троне у главного стола, окружённый старшими советниками и военачальниками Трои.       Гектор сидит рядом молча, с другой стороны Гекуба.       Высокие колонны тронного зала словно великаны. — „Мы не можем так продолжать ваше величество. Гектор победил, но он ранен. Что греки, что мы потеряли сильнейшего.” — сказал один из советников.       Приам знает что он прав. Но не знает, что сказать. Это ужасно для Трои. — „Хватит. Мы не отступим. Но и не поддадимся гневу. Сегодня мы решаем: мы готовим удар. Точный. Сильный.Но прежде — мы шлём послов. В Ликию. В Фракию. К союзникам. Если Греция поднялась — мы тоже не одни.”       Меры были предприняты. А Кассандра знала, что ничего не поможет. Она знала.