Конь Гектора.

      Прошло несколько месяцев. Гектор, израненный, медленно восстанавливался, но не выходил к вратам — врачи говорили, что не стоит лезть в битвы. Его героизм вдохновлял войска, однако судьба города оставалась неопределённой.       Настал тот день которого боялась Кассандра.       На площади Трои, когда всё было почти готово к торжеству, Кассандра, в полном отчаянии, снова стояла перед вратами города. Рада царя Приама была переполнена воинами, советниками и старейшинами, а сам царь выглядел уставшим и тревожным.       Кассандра должна в последний раз попытаться. Пожалуйста посдушайте. Один раз. Один всего раз.       Солнечные лучи скользят по развалинам и разрушенным улицам Трои, отражая последние огоньки надежды в сердцах её жителей. В воздухе царила неясность и растерянность. Древние мудрецы уверяют, что это знак покоя.       Что это жест мира от греков. Этот конь подарок. Как они ошибаються. Они впустили беду в их дом.       Тем временем Кассандра стояла на центральной площади, её сердце билось всё быстрее, ощущая приближение трагедии. Конь был частью игры, обещанием мира и победы.       Страдание Кассандры не заканчиваються.       С её предыдущими пророчествами никто не стал считаться. Обещания помощи союзников, медленно приближающихся с востока, казались лишь последним шансом для Трои. — „Это не подарок, это ловушка!”       Троя была готова отпраздновать победу, в том числе благодаря подарку от врагов.  — „Не открывайте ворота! Не впускайте его! Это не дар. Это не дар, это не знак примирения!”       Толпа замолкает. Некоторые отшатываются, другие качают головами. — „Внутри — воины. Внутри! Я видела как падает Троя. Вы не слушали когда я говорила, что Гетор победит Ахилла, он — победил! Я вижу вас — мёртвых! Я видела их тени, я слышала их шёпот! Почему вы мне не верите?!”       Люди смотрят на неё с сожалением, но никто не верит. В ответ ей тишина.       А Кассандра плачет. Её взгляд наполнен болью. Это конец. — „Поверьте же мне… Хоть раз, я прошу!” — она поворачиваеться к Гектору, и слёз всё больше. Она знает, что ему не долго жить. Поворачиваеться к людям снова и кричит; — „В тартар это! Если вы хоть немного заботитесь о своём благополучии то прячьтесь и бегите!”       В отчаяньи Кассандра убегает. От всего. Но от судьбы не убежишь. Троянцы открыли ворота.       Торжество витает в воздухе, словно дым от костров — тяжёлое, обманчивое. Горожане, измученные долгой войной, толпятся у ворот. Жрецы шепчут: это знак перемирия.       Кассандра в храме Аполлона плачет. Это не избежно.       Тишина. Факелы затухают один за другим. Троянцы праздновали свою победу, наконец уверовав, что война окончена.       Гектору всё же не спокойно. Он лежит и не может уснуть. Рядом Андромаха спит, Астианакс тоже. А к принцу сон не приходит.       На площади возвышался деревянный конь, как будто страж, глядящий в небо. Как памятник на собственных могилах. Тяжёлая доска в брюхе откинулась со скрипом, зловещим и медленным, как открытие могилы.       Они здесь.       Город спит, как спит уставший зверь, думая, что охота окончена. Но небо уже отвернулось от него. Только Кассандра сидит на полу в храме, с глазами, полными безмолвного ужаса. Ни один город не был так уязвим, как тот, где надежда на победу уже сгорела, но жила ещё вера в спасение. Без всяких звуков, как звери, они выбрались, их движения — точные, быстрые, как у людей, чьи души уже проданы тьме. Они знали: если эта атака не будет успешной, всё, чего они добились, падёт. — „Боги… За что ж вы так с Троей…” — шепчет Кассандра, а из глаз кататься слёзы.       Деревянный конь оживает. Никакой радости, только цель и долг. Этот звук, казалось бы, незначительный, но он знаком многим — деревянный конь, гигантский символ победы, начинает раскрываться. Скрипы тихие.       Греки выходят из коня медленно и тихо.       Гектор не сумев уснуть встал с кровати. Он не был параноиком — он был готов ко всему. Но что-то в этой ночи было не так, что-то было не по плану.       Греки уже подготовили план. Воины выйдут из коня и откроют дверь другим, а затем нападут вместе.       Как только последние из греков выбрались из деревянного коня, они сразу же разделились на группы. Агамемнон, стоявший среди них, отдал приказ, и первое наступление греков обрушилось на Трою, как чума. Они сразу же выдвинулись к воротам города, их движения были скоординированы, как у высококлассных бойцов. Огненные факелы бросали на стены яркие отблески, когда греки, скрытые в темноте, ворвались в ослабленные ворота Трои. Пробив оборону первого ряда, они начали нападать на неподготовленных троянцев, распахнув ворота и открыв путь для главных сил. Мечи сверкали, щиты лязгали, в воздухе звенели удары. Троянцы, поспешившие на улицы, встретились с этим яростным наступлением. — „В атаку!” — кричали с обоих сторон.       Греки атакуют: быстро, без лишних слов, разделившись на группы. Троянцы быстро собрались в небольшие отряды, но их сопротивление оказалось вялым и плохо организованным. Проклятые огненные катапульты греки направили на самые защищённые части Трои, и несколько важных зданий сгорели дотла. Троянцы, не ожидавшие дальнобойной атаки, начали терять позиции.       Город уже проснулся и жители прячутся, бегут, спасаются. Гектор будет Андромаху и велит забрать Астианакса и уходить. Он надевает доспехи и берёт оружие с щитом. — „Уходим…”       Гектор, несмотря на свои ранения, двигался быстро и решительно. Его глаза полны отчаяния, но сам Гектор не может позволить себе ослабить хватку, ведь у него есть единственная цель — спасти своих близких, сколько бы это ни стоило. Он знал, что бой близится к своему завершению, и всё, что ему оставалось — это сделать одно последнее распоряжение.       Он в один момент скривился от боли и на секунду остановился от боли. Затем старался возобновить быстрый темп.       Андромаха шла рядом с ним, её лицо исказилось от тревоги. Она оглядывала его, пытаясь найти хотя бы каплю надежды в его глазах.       Гектор искал Приама, и не только его, остальных членов семьи.       Гектор, не останавливаясь, наклонился к Андромахе и тихо сказал: — „Оставайся с отцом. Мы должны найти Приама!”       Взять последний совет от своего царя и отца. Гектор открыл тяжёлые двери, войдя в зал, где Приам сидел, окружённый несколькими советниками. — „Отец, я не могу остаться.”       Его лицо сурово, но голос сдержан. — „Я не могу больше защищать их. Не дай им попасть в руки греков!”       Андромаха сжала губы, уже предугадывая, что он сейчас скажет. — „Убегайте, берегите друг друга.”       Он уже отвернулся. — „Не спорь.” — сказал он Андромахе и поправил шлем.       Гектор двигаться дальше. Андромаха стояла, прижимая сына к груди, пока Приам молча поднял руку, словно желая удержать защитника города. Но Гектор уже исчез.       Андромаха стояла неподвижно, прижав к себе Астианакса. Шум битвы становился всё ближе. Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл Гектор, будто надеялась, что он сейчас вернётся…       Приам повёл её через боковой проход, прочь от главного зала, вниз по тёмным коридорам дворца.       Она, будто во сне, последовала за царём.       Он жестом приказал ближайшему стражнику открыть потайную дверь в одном из боковых залов.       Он кивнул и сопровождал царя.       Они с Андромахой и парой слуг двинулись дальше дворца, к священному месту, где находились алтари богов. Слышны были крики. Придворные и раненые стояли вдоль стен.       Они быстро прошли, за которой скрывался проход — его знали лишь члены царского рода. Андромаха слепо следовала за царём к выходу, и они выбрались. Если она отстанет, она станет частью руин Трои, как и все другие. — „Ты должна верить, Андромаха. В Гектора. Но… Если уж Троя погибнет, то погибнет с честью.” — сказал Приам и вёл он её к храму. Надеясь, что греки не станут убивать в священном месте, побоявшись разгневать Богов. — „Как жить если… его нет?” — Андромаха взглотнула, проглотив ком в горле и сдерживая слёзы. Приам смотрел на неё и в глаз его было понимание. Она уже потеряла многих. Они продолжили идти пока не дошли до храма и не спрятались внутри.       Но в этот момент, за окнами дворца, донеслись новые звуки — шум битвы становился всё громче.       Приам молился всем известным ему Богам. Андромаха принимала Астианакса ближе и шикая на плачущего ребёнка. Не удивительно что он был напуган. Бедняжка…       Андромаха слышала звуки битвы и ей было страшно. Страшно за жизнь Гектора. Страшно за собственную жизнь. Страшно за семью Гектора. За маленького сына. За несчастных троян, что попали под руку греков. — „Тише дитя… Твой плач горю не поможет… Милый мой, я здесь…” — шептала она младенцу. Мальчик хныкал пока Андромаха утирала его слёзы. Крики не давали бедно мальчику покоя. И Андромахе было тяжело на сердце. — „Возвращайся Гектор…”       Храм Зевса Полиея был наполнен тенями и шёпотом молитв. Лишь пламя от пожаров снаружи проникало сквозь трещины в стенах, бросая дрожащие отблески на мраморные колонны. Вокруг слышались стоны, крики, шаги — Троя горела, а её последняя надежда умирала в огне.       Приам взывает к Аполлону с совнтниками, Поликсея плачет, а Андромаха пытаеться успокоить сына.       В дверь, распахнув её ногой, вошёл Неоптолем — молодой, но уже закалённый в ярости.       Все кто находился внутри прятались кто куда. Разбежались словно тараканы.       Перед алтарём стоял Приам. Гул. Жрецы шептали молитвы, стараясь не смотреть на двери. Он стоял рядом с алтарём, пряча за собой Андромаху, что дрожала. В руке — меч, обагрённый битвой. — „Где Гектор?! Где твой сын, царь?!”       Неоптолем входит в храм, его шаги звучат глухо, словно каждое его движение сотрясает землю. Он стоит в центре священной обители, где воздух наполнен горечью и ожиданием, где каждый угол хранит воспоминания о падении Трои. Приам, старый царь, уже стоит перед алтарём, его взгляд направлен прямо на него. — „Отвечай!” — кричал разневанный грек.       Храм был погружён в полумрак, и воздух в нём казался тяжёлым от дыма и пепла. Его шаги были тяжёлыми, отзвуки в пустом храме казались оглушающими. Приам стоял, стараясь скрыть своё волнение, его старые руки были сжаты на подлокотниках престола, и он смотрел в лицо своему врагу. Он опустил мечь на землю и поднял руки вверх, что удивило Неоптолема.       В храме царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным шорохом дождя за его стенами. Он был полон ярости и ненависти, его взгляд был полон решимости и желания уничтожить всё, что напоминало ему о падении его отца. Внутри, среди руин святых мест, вели борьбу не только тела, но и судьбы. Он ощущал, как время замедляется, как его сердце бьётся в груди яростно, словно оно скоро остановится. Он знал, что его жизнь не имеет значения — он давно отпустил свою судьбу.  — „Я был вождём, я видел смерть своих сыновей, я потерял свой народ! Ты пришёл, чтобы уничтожить всё, что я создал, что я защищал.”       Приам сделал шаг вперёд, вставая на пути Неоптолема. А каждый Неоптолема шаг был полон решимости завершить то, что начал его отец. — „Я стою здесь, чтобы защитить свою семью. Не лей же кровь в священном месте, пощади без оружных и не гневай Богов.”       Он был стар, но гордость и любовь к своему народу не позволяли ему склониться перед этим молодым убивцей.       Он сказал Андромахе бежать, а сам остался. Царь посмотрел на месь котрыц он положил на землю и решил что лусше уж молить. Он стар, слаб и не готовый. Он не сможет с ним драться, но может умилостивить. Неоптолем подошёл к нему, сжав в руке свой меч, его взгляд был холодным и решительным. — „Ты, старик, не стоишь ничего. Уж лучше ты умрёшь, чем я потеряю свою месть!” — произнёс он, смотря на Приама, как на беспомощного старика.       Приам чувствуя смерть на подходе, отпустил свою последнюю надежду. Он пал на колени перед Неоптолемом, руки его тряслись, но он сдержал слёзы. Он молился о пощаде: — „Пощади меня, сын Ахилла! Я стар, я в силах не могу ничего сделать. Я не прошу жизни, но, пожалуйста, убей меня без лишней жестокости. Моя жизнь — это лишь память о Трое, и я не хочу, чтобы моя смерть была причиной страха для моего народа. Молю тебя, не убивай меня перед ними!” — слова Приама звучали, как молитва.       Он поднял глаза к Неоптолему, и в этих глазах была целая история: печаль, горе и любовь к своему народу, его семье, Трое. Но его просьбы не затронули сердце Неоптолема.       Неоптолем не смилостивился. Он холодно посмотрел на старика, его лицо оставалось без выражений. — „Ты просишь пощады, но твой народ убил моего отца! Ты потерял своих детей, и ты молишься за свою жизнь? Нет!” — сказал он с яростью, глядя на Приама, который всё ещё был на коленях.       Меч Неоптолема взмыл в воздух, и без лишних слов он нанёс удар, сокрушая сердце Приама. Его тело рухнуло на пол, как тяжёлый камень. Кровь из раны застыла на холодной каменной плите, и старик остался лежать в позе, как будто всё ещё молился, но уже в бессилии.       Приам не успел даже закричать, его жизнь исчезла слишком быстро. Его руки больше не могли сжать ничьего плеча, а сердце больше не могло биться в надежде на спасение. В последние мгновения он почувствовал, как его жизнь, подобно реке, уходит в тьму.       Неоптолем вглядывался в тело старика, и его взгляд остался безжалостным. Он отвернулся, не ощущая удовлетворения. Месть была отомщена, но, может быть, в глубине души он чувствовал, что этот момент так же пуст как и все его долгие страдания.       Неоптолеи стоял над телом Приама, его меч ещё был окровавлен, а в глазах пылала ярость. Каждая тень казалась живой, как если бы тьма сама была свидетелем той трагедии, что развернулась. Взгляд его был жесток, глаза — холодны, но внутри было что-то пустое, что не могло принести ему утешения. С каждым шагом его шаги становились всё громче, словно неся с собой не только звуки, но и тяжёлую атмосферу разрушения, которое он привёл с собой.       Неоптолем взмахнул мечом и кровь с него упала на пол храма. Ох разгневает он Аполлона…       Храм был полон тени, и только тусклый свет ламп освещал изломанные силуэты тех, кто прятался за колоннами и алтарями. В каждом его движении ощущалась решимость, а его взгляд был острым, как лезвие его меча. Этот храм, это священное место, не могло уберечь их от того, что они потеряли.       И скрыться больше не удалось когда грек вошёл в глубь храма.       Неоптолем заметил их взглядом, его лицо стало ещё более жестоким, и в его груди вновь закипела ненависть.       Храм наполнелся сверху до низу страхом. Свечи едва теплели в нишах, стены украшенные изображениями богов теперь казались не святыми, а свидетелями резни. Он остановился, когда взгляд его наткнулся на группу людей у дальней колоннады. Женщины, дети, старцы, жмущиеся к алтарю. Он знал кого ищет. Она держала Астианакса прижатым к груди, лицо её было белым, как воск, но в глазах горела решимость.       Андромаха, супруга Гектора.       Неоптолем застыл, как зверь, почуявший запах крови. — „Ты его…” — сквозь зубы процедил юнный воин.       Он начал идти к ней его новые шаги эхом отдавались под куполом храма, где спасения больше не было. Сквозь гром и звон битвы в сердце святилища ступал Неоптолем, как рок. Он был, как стрела, летящая по ветру, и храм дрогнул, словно предчувствуя — здесь будет сломано нечто большее, чем плоть.       Антенор, советник Приама встал вперёд прикрывая мать с ребёнком. Он медленно отступал от Неоптолема вмести с ними. Но бежать он не решился, боясь что воин погониться и тогда шансов нет. Андромаха, со слезами что катились по щекам, прижимает сына и шепчет молитвы. Она смотрит на Неоптолема, боиться что если отрвёт взгляд, умрёт. Остальные люди тихонько уходят, пока Неоптолем отвлёкся, а другие боялись даже дышать в лишний раз.       Неоптолем подошёл к Антенору, его шаги были уверенными и быстрыми, словно смерть уже готовилась к своему заключительному аккорду. Он не обращал внимания на старика — его цель была ясна. Он не мог игнорировать этот взгляд, взгляд, полный отчаяния и слабости. Он не отвёл взгляда от неё, как будто она была единственным препятствием на его пути. — „Отойди! Уймись сын Ахилла, не тронь мать и дитя!” — Артенор продолжил медленно отступать.       Неоптолем молчал, но его глаза метали молнии, когда он смотрел на Андромаху. Неоптолем просто игнорировал его попытки, не обращая внимания на слова.       Неоптолем стоял перед Андромахой, его глаза сверкали яростью. Он не сводил взгляда с Андромахи, её лицо было бледным от страха, а в её руках всё ещё дрожащий Астианакс — её маленький сын, её единственная защита. Неоптолем сжал кулаки, каждый мускул его тела напряжён от гнева. — „Ты — жертва, как и все они. Ты не тронишь их!” — прошептал Артенор сквозь зубы, но его голос был всё равно полон отчаяния.       Неоптолем вздохнул, его рука сжимала рукоять меча, но он не спешил. — „Гектор убил моего отца! Не стой на пути старик.” — сквозь зубы прошипел Неоптолем. Он оттолкнул Артенора и глядя на женщину пришурился. — „Это жена Гектора. Я заберу её, сломлю царя. Что он за мужчина раз свою женщину защитить не смог?”       Андромаха стояла, сжав Астианакса в объятиях так, словно её руки могли быть для него стеной. Лицо её было бледным, но голос, когда она заговорила, звучал чётко — без слёз, без дрожи.       Он поднял меч, но она вдруг шагнула вперёд, заграждая собой ребёнка. — „Послушай меня.” — сказала она, глядя ему прямо в глаза. „Он — ребёнок. Оставь его. Ты хочешь мести? Я стану твоей пленницей, рабыней, кем угодно… только не трогай его. Только не поднимай меч на его сына. Только не трогай его. Оставь моего сына. Я буду твоей…”       Он смотрел на неё, его взгляд был полон презрения и гнева. Она не могла позволить ему увидеть их страх. Он всегда был готов меститься, но тут что-то изменилось. — „Прощу только не лишай жизни дитя моё… Я встану на колени… Я стану тебе кем угодно, молю пощади…” — просила Андромаха милость за сына.       Неоптолем стоял перед Андромахой, его лицо было искажено гневом и жестокой решимостью. Он наблюдал, как она держит Астианакса, как её голос звучит с отчаянием и болью, и на мгновение его сердце затрепетало. Всё это время, как бы он ни пытался убедить себя, что месть — единственное, что важно, он всё равно был человеком, и её слова начали проникать в его душу.       Хотя нет, он был жестоким воином. Ему можно на поле боя забыть обо всём.       Неоптолем выпрямился, его глаза сверкали, полные ярости и жажды мести. — „Жена Гектора, ты предлагаешь свою жизнь, но разве ты не понимаешь? Ты думаешь, что я смягчу свою руку перед тобой, если ты предложишь свою жизнь? О, жена Гектора, верная Трое!”       Он сделал шаг вперёд, его глаза не отрывались от Андромахи, но в их глубине была борьба. — „Ты — жена Гектора, его наследница, и всё, что ты хочешь, это спасти его? Ты говоришь, что готова пойти со мной, сделать всё, что я захочу… Но ты просишь пощады. Я месть.”       Тем не менее, Неоптолем раздумывал над предложением троянки. Королевской крови, так ещё и жена его врага, не плозая месть и трофей.       Антенор стоял рядом с Андромахой, его лицо было искажено решимостью. Он видел, как Неоптолем приближался, как ярость и месть пылали в его глазах, но теперь у него не было выбора. Когда Неоптолем ещё раз шагнул вперёд, его меч сверкая в тусклом свете храма, Антенор ринулся к нему, оттолкнув его плечом с такой силой, что тот на мгновение потерял равновесие.       Антенор схватил крикнул Андромахе бежать с ним и ринулся прочь. А Неоптолем всё же не упал и ввходка советника мёртвого царя разгневала его.       Как только Неоптолем подошёл ближе, его яростный взгляд устремился на Андромаху, как на добычу. Он был быстрым, но Артенор тоже не был слаб, и не останавливался. Он знал, что это было безнадёжно, но не мог сдаться. Однако Антенор, понимая, что у них ещё есть шанс, схватил Андромаху за руку, влек её за собой. — „Чёртов старец! Если б сдался был бы жив, а сейчас я не смилуюсь!” — кричал сын Ахилла.       Неоптолем яростно двигается вперёд, не давая им времени на спасение. Он был полон ярости и жажды мести за всё, что произошло с его отцом, и за тот бой, который стал для него смыслом жизни. — „Поймал!”       Неоптолем догнал её.       Резко, грубо — как волк хватает лань.       Она рванулась, но сил не хватило.       Рука — крепкая, закованная в бронзу — сомкнулась на запястье Андромахи, рывком оторвав её от Антенора.  — „Вот ты и попалась… супруга убийцы моего отца.” — голос его был низким, полным холода и горечи. Неоптолем потянул её к себе.       Артенор хотел помочь пойманной, но она всунула ему в руки сына и крепко обвила руками отпрыска Ахилла и пыталась заставить его двигаться назад. — „Беги! Забирай его! Найди Гектора! Молю только сбериги моего сына!” — кричала ему Андромаха едва ли давая отпор греку. Астенор сразу убежал с плачущим младенцем.       Андромаха заслоняя собой путь, не стояла смирно — она навалилась всем телом, пытаясь удержать Неоптолема, оттеснить его, оттолкнуть, пусть на миг. Обеими руками толкнула Неоптолем в грудь, срывая его шаг, оттягивая его хоть на миг. — „Не смей!” — кричала она на грека.       Неоптолем грубо отцепил от себя Андромаху и ударил её по лицу. Она б упала на пол от удара воина. Она посмотрела на Неоптолема и слёзы вновь навернулись на глазах. Её положение до ужасного плачевно.       В одну ночь всё рухнуло. Андромаха медлеено начала подниматься, словно боясь, что грек снова её ужарит. Она садиться на пол и смотрит на Неоптолема боясь встать.       Неоптолем лишь подойдя ближе схватив её за плечо заставил подняться. Всё таж же сильна его рука, но уже не так больно. — „Не стоило этого делать. Сама провинилась, сама же и огребла.” — зло прошипел он и хватку на мече поправил.       Андромаха не ответила, лишь положила руку на расскрасневшуюся щёку, чувствуя боль, что до сих пор не прошла. Ей страшно и больно. Лишь бы Артешон смош сбежать с Астианаксом. Лишь бы Гектор остался жив.