Веозвращение в огонь.

      Гудели рога отступления, и дым поднимался над крышами священного города, заслоняя звёзды. Они бежали, как тысячи других — по переулкам, по разломанным портикам, вдоль стен, чьи вершины обрушивались от осадных орудий. Но двое двигались против потока, навстречу пламени — Эней и Гектор. — „Не дайте им сбежать!” — хаос-то продолжался в Трое. Солдаты что то ли не слышали, то ли не послушали крики отступления из последних сил дрались, но греки их сразу зашибали. Остальные сбегали.       Но двое мужчин шли обратно. — „Идём…” — прошептал Эней. Мужчины шли в тени.       Они шли через угли. — „Греки… Аполлона на них нет…” — зло шипел Гектор. — „Молчи. Аполлон спас меня.” — отругал его Эней.       Троя умирала, но пока ещё не была мертва. В воздухе царил хаос: звуки битвы доносились отовсюду, то ли снаружи, то ли из самого сердца Трои, где в последний раз сталкивались с врагом. Стоны умирающих сливались с грохотом. Все вокруг кричали, падали, и умирали, но они шли тихо, осторожно, избегая врагов и следов разрушений. — „Демоны…” — Эней проклинал греков и ненавидел.       Они двигались осторожно, избегая схваток, чувствуя, как каждый шаг может стать последним. — „Быстрее.” — бросил Гектор, прижимая щит ближе к телу. — „До дворца рукой подать.”       Гектор поворачивается к дому и чувствует боль в сердце. — „Они могут быть там...” — выдохнул Гектор, указывая на холм, где за дымом угадывались бел колонны дворца Приама. Гектор шёл первым, весь в крови, чужой и своей, не разбирая - глаза его метались в поисках. — „Мать могла быть там.”       Гектор остановился, глядя вверх: на фоне багряного неба вырисовывались очертания царского дворца. Фронтоны пылали, мрамор чернел от копоти. — „Они верили в стены дворца.”       Его взгляд был полон решимости. — „В дворце сейчас греки.”       Эней, его спутник и друг, остановился, резко поворачивая голову в сторону Гектора. — „Ты ослеп? Там греки! Мы умрём!”       Гектор остановился посреди узкого переулка, где тени костров трепетали на обломках, а вдалеке по улицам проносились греки с криками и лязгом оружия. — „К дворцу.” — выдохнул Гектор. Но Троя не была мертва. И дорога его вела к дворцу. — „Или Елена держалась в тени, или кто-то из слуг укрылся…”       Он уставился в сторону высокого, ещё не полностью обрушенного силуэта дворца. — „Если мать с Поликсеной ушли к храму, а Андромаха с Артенором – туда же... то, может, кто-то остался. Моя сестра Илиона… жрицы… слуги…” — „Они не в дворце. Все давно разбежались сломя голову.” — Сказал Эней и глядя Гектору в глаза. — „Прости меня брат, но нам надо идти. Артенор же сказал жена и мать твои в храме с сестрой. Найдём Креусу и двинемся ха ними.”       Тени, падающие на обрушенные стены, и дым, поднимающийся от горящих остатков Трои, создавали атмосферу пустоты и безысходности. Они подошли к его дому с осторожностью, как воины, ожидающие засады, но тишина вокруг оставляла лишь пустоту и холод. Но дом Энея, хоть и пострадал, оставался среди тех немногих зданий, которые всё ещё стояли. Эней шёл вперёд, как человек, который больше не чувствует земли под ногами. Дом, что ещё недавно был полон жизни, теперь выглядел как пустое гнездо, с которым ушла вся надежда. Несмотря на пламя, шум битвы и смерть вокруг, его дом стоял, хотя и разрушенный. — „Креуса… она могла укрыться у жертвенника.”       Он не сводил глаз с горизонта, где ещё стояли стены, надеясь, что увидит жену, хотя и знал, что это невозможно. — „Пойдём в дом… только тихо. Остался один переулок, но я вижу греков вон там не далеко.”       Гектор ответил лишь кивком, он знал, как много Эней терял за эти последние дни. — „Я за тобой.”       Троя погрузилась в хаос. В ночной тишине, среди пепла и дыма, каждый шаг был важен, каждый звук тревожен. Эней и Гектор двигались тихо, скрываясь в темных углах, стараясь избегать взглядов врагов и чужих. Эней и Гектор, несмотря на эту жестокую атмосферу, шли уверенно, зная, что их задача не просто спастись, но и найти тех, кто остался жив.       Эней мог уже видеть свой дом, но надо ещё дойти до него.       Они проскользнули под рухнувшей аркой, миновали закопчённый проход храма, и Гектор остановился у входа, обернувшись Эней внезапно замер. Вдруг Эней остановился резко, как будто во что-то ударился грудью, хотя путь был пуст. Он резко выдохнул как будто кто-то пронзил грудь невидемым копьём.       Это она.       Креуса. — „Мой дорогой Эней…”       Он поднял взгляд и замер.       это точно она.       Её облик был как пламя без жара — лёгкий, прозрачный, будто сотканный из лунного света. Губы Энея разомкнулись, но слова не вышли. Глаза как прежде: мягкие, глубокие, любимые. Не тень, не мираж, а суть, душа. Не плоть. Его губы чуть дрогнули, но он вновь не произнёс ни слова. Это был голос Креусы — его жены, которую он потерял среди пожарищ и руин Трои. — „Что с тобой…?” — спросил Эней подходя к любимой. Он видит её очертание в дыму и слышно голос, но вот… она кажется не такой…       Гектор стоял в стороне, его взгляд был направлен на Энея, его губы сжаты, но он чувствовал всю тяжесть того, что происходило. Всё в нём рвалось — бежать к ней, схватить, удержать. — „Где ты была?” — спросил он. — „Я пришёл за тобой.” — „Мне не суждено было уйти с остальными. Моя дорога уже завершена.”       Из пламени и дыма, как из иного мира, явилась она - Креуса. — „Эней…”       Он увидел её — и мир остановился. Перед ним стояла она - Креуса, его любимая, но уже не живущая, как бы и не существующая. — „Креуса!” — его голос сорвался. — „Креуса… Креуса…” — „Эней,” — её голос был тихим, но полным утешения. — „Тебе следует уходить, пока не встретил ты смерть мою со мной, в несчастном городе.”       Эней стоял, словно окоченевший от ужаса, и его взгляд был прикован к тому светлому призраку, что стоял перед ним. Он смотрел на призрачный облик Креусы, не веря своим глазам, но его душа уже знала, что это не видение — „Креуса… о, свет мой.” — прошептал Эней, и голос его треснул, как бронза под натиском. — „Креуса…”       Светилась она, как луна над Илионом печальная, нетленная. — „Креуса?…” — спросил он и его голос надломился. — „Ты ли это, зеница сердца моего?”       Он шагнул к ней. — „Я ушла. Не сон я.” — „Не покидай меня, не покидай меня, жена! Я клялся, что сохраню тебя, как клялся отцу и сыну.” — „Ты спас сына, и этим ты выполнил свой долг. Ты не удержишь меня, мой муж, хотя бы ты трижды пытался.” — „Нет! Мы вместе пережили столько бед, неужели я не заслужил хотя бы последнего взгляда на тебя, свою жену, мать нашего сына?” — „Я не могу быть с тобой.” — „Я потерял всё и что мне делать теперь, когда Троя пала, и ты не со мной?” — „Ты должен идти, не оставляя себя в этом мраке.” — её голос был мягким но полным отчаянной любви. — „Время моё прошло. Ты — отец, и твоё место не в этих разрушенных стенах. Моё место здесь, а твоё — там где ты должен быть. Ты спас его. Твоё жизнь — не быть здесь. Я буду с тобой, пока ты жив.” — „Я спас его! Спас отца и сына… Но не тебя!” — у Энея из глаз потекли слёзы. Он ринулся к жене, пытаясь схватить её, но рука прошла сквозь неё. — „Зачем ты так убиваешься от горя? Не угодно было богам, чтобы я отправилась с тобой к новой родине. Ты же долго будешь бороздить морские просторы, но в конце концов доберешься до богатого и плодородного края. Ты найдешь там свое счастье, станешь царем, получишь в жены царскую дочь.” — Креуса смотрела на любимого с грустными глазами, но улыбкой на лице. Медленно дух её начал исчезать, она торопилась сказать ему всё. — „Так что не плачь больше обо мне! Не бойся, я не попаду в рабство, я уже мертва. Прощай и всегда люби нашего сына!” — „Постой же!” — мужчина ринулся к супруге раскинув руки чтоб обнять её, но прошёл мимо. Он попытался снова. Результат тот же. Он попытался в третий раз и опять неудача.       Креуса испортилась, а Эней остался не говоря не слова, на глазах трояна блеснули слёзы. В последний раз он её видел, в последний раз не смог обнять. Если бы… Ох, если бы он заметил что она отстала! Если бы не отвлёкся на людей! Если бы был внимателен! Гектор стоял в стороне, в тени обгорелой колоннады, и всё видел. — „О, Гектор... даже ты, стоящий как стена перед Троей, не удержал бы её.” — „Надеюсь мне не придётся разделять твое горе…” — сказал Гектор не желая терять Андромаху.       Путь их лежал меж дымом и воплем, меж рухнувшими крышами и мёртвыми телами, что лежали под сенью полусгоревших портиков.       Они остановились когда храм видно было, спрятались за одним из домов прячась в тени. Да и тёмные плащи выпрошенные у убегающих с ними людей скрывали.       Где сами олимпийцы отвернулись от рода Приама. Внутри было место для молитв, но не для богов. — „Стой, тише будь…” — прошептал Эней Гектору.       И вот, как из туманной пелены хаоса, начали появляться фигуры.       Греки вели с собой связанных советников Приама, а жриц что прятались внутри, пока ещё связывали. А также жену и дочь. А Неоптолем грубо тащил с собой Андромаху. А на ступенях у входа в храм пнул тело троянца убитого им, Полит, сын Гекуба. Мать глядя на убитого сына сдерживала слёзы. Всех их вывели и заставили упасть на колени.       Гектор стоял, как окаменевший, перед жестокой картиной. Женщины, стоявшие на коленях, со связанными руками, словно призраки, потеряли свой свет. Их печаль была такая же тяжёлая, как тень, что висела над Троей, разрушенной и сожжённой, но эти женщины не могли оставить её позади. — „Твари…” — прошипела Гектор зло сквозь зубы медленно тянулся за мечом.       Гекуба, мать Гектора и Полита, была как побитая птица, её сердце разрывалось от горя. — „Матерь…”       Сначала Гектор увидел свою мать — Гекубу. Всё, что было в её жизни, было разорвано на части, у неё на глазах, и она это чувствовала. — „Гектор стой! Сам в плен попойдёшь!” — останавливал его Эней.       Её лицо было искажено не только горем, но и признанием того, что её род, её династия, её Троя, рушились в мгновение ока.       В глубине храма, среди треска тлеющих деревянных перекрытий и звона упавшего оружия, греки уже не сражались теперь они делили добычу. Их дыхание было сдержанным, спины прижаты к холодному мрамору, глаза остры, как клинки. — „Не сейчас...” - прошептал Эней, держась мёртвой хваткой. — „Не сейчас.”       Он пытался унять Гектора, что б тот разгневанный не ринулся спасать семью свою. Он держал его за руку и отговаривал говоря насколько это глупо.       Гектор не отвечал. — „Они тронут её — я не пощажу ни одного...” — прошипел Гектор, но не вырвался.       Между вождями начался спор, приглушённый, но острый, как ножи. Он дрожал. — „Не дай смерти быть напрасной.”       Эней сдерживал уде кипящего от ярости царевича. Видеть разрушенный город, убитых членов семьи и товарищей, было слишком.       И над всем этим голоса греков, звучащие, как чёрные вороны над телами. — „Кому женушка принца достанется?” — грек что чуть дальше от храма разговаривал с товарищем. — „Красива то как. Видная красавица, да и помоложе царицы. Мне б такую в жёны.” — „До королевской женщины тебе далеко. Тем более её муженёк царевич. Куда тебе с ним тегаться? Не захочет она с тобой обольстителем ложе делить.” — его товарищ лишь усмехался и начал дрвзнить друга. В ответ от него получил слабый, несерьёзный улар в плечо. — „Да плевать уж. Силой возьму если надо. Муженёк то бросил её. А мне в доволь наслодиться не помещает никто.”       Если б Гектора всё время не удерживал Эней и не отговаривал, то лишился бы грек языка. Он юыл облачон в доспехи которые забрвл у трупа Ахилла, сняв их прежде чем оставить тело грекам. В руках копьё с щитом, на поисе меч.       Они стояли у руин храма, где ещё недавно звучали священные песнопения, а теперь - только ржание коней и звон цепей. Греки, стоя среди крови и пепла, обсуждали судьбу тех, кто ещё дышал. — „Связали женщин? Вытаскивайте и их!” — крикнул кто-то. И жриц начали тут же вытаскивать с храма.       У подножия храма, чьи колонны были обуглены, а статуи богов повержены, стояли они вожди ахейцев, окружённые телами мёртвых, пленными женщинами и дымом великого города. В воздухе ещё витал запах дыма, масла и крови. Гектор знал: это конец. Крики женщин и вой раненых сливались в один гул, словно сама земля стонала от боли. — „Мы не сдадим её.” — сказал он хрипло.       Гектора труднее сдерживать. Он кипел от злобы.       Под обломанным сводом бывшего дворца Приама, среди мрамора, обагрённого кровью, стояли греки.        Среди стен, средь домов, везде. Не ясно что с этим делать. Биться то Гектор не прочь, да только нет не осилит стольких.       На сером рассвете воздух дрожал от дыма и натянутых голосов. С ними — царица Гекуба, молчаливая и седая, с расколотым лбом; Поликсена, как статуя — хрупкая, но стоящая прямо, и Андромаха, с запёкшейся кровью на щеке, всё ещё в грязном царском одеянии. Но цепи на руках звенели — и этот звук был громче гордости.       Греки начали готовить оружие, решив не щадить старых советников царя. А Гектор свистнул зубы, от гнева. Энею требовались все силы чтоб не ударить царевича.       Один за другим подходили вожди.       Солдаты склонили головы приклонившись пред ними. В почтенно и с уважением.       Агамемнон стоял с поднятой рукой, как судья.       Всё смотрят на него. Готовы внимать каждому слову. — „Делить пленников королевских будут цари.”       Пленники выстроены на коленях. Андромаха — не дрожит.       Женщина молиться тихо за благополучие сына и мужа. Никто её голос не слышал. А обычные воины греки шепчутся, кто какую женщину себе возьмёт. Даже если жриц трогать нельзя, ничто не мешало держать как рабынь. Да и средь пленных не все были жрицами.       Одиссей, сдержанный и безжалостный, говорил первым: — „Гекуба — вдова царя, мать погибших царевичей. Она не рабыня.”       Каждый знал: один неверный шаг — и за добычу польётся кровь. Их не было много — но каждый был как гора. — „Но зачем тебе Гекуба? Это будет урок царям, не трогайте дом Ахейцев.” — „О чём ты?” — спросил Одиссей на своего друга, Диомеда. — „Убить её предлагаешь?”       Диомед молча смотрел на Гекубу. До этого он молчал, наблюдал, как делят добычу, как пускают в ход былые заслуги, тонкие уколы и право сильного. — „Прямо здесь. Не как женщину — как знак. Так будет с каждым, кто осмелится встать против нас.”       Это сказал Диомед — ещё в крови, с трещиной на броне, с лицом человека, который не насытился даже Троей. — „Пусть видят: ахейцы не щадят даже венценосных вдов. Праху Трои не стоит выживать. Её смерть будет уроком. Пусть все цари на востоке, в Фракии, в Ликии, в Карии увидят, чем кончается гордыня. Но пусть и память будет сожжена.”       Одиссей скрестил руки, не двигаясь: — „Убить её — глупо.”       Торжественно. — „Убить её не в гневе, а хладнокровно? Гекуба жива, и весь мир увидит её в цепях.”       Агамемном прищурился: — „Ты предлагаешь казнь царицы? Уж лучше убить сына царя, Деифоба.” — указал он на гордого принца.       Одиссей стоял сзади, в тени, почти незаметный. Он не был бы против.       Если б это была обычная женщина. — „Посмотри на неё. Опасна старуха нам? Нет здесь тех кто способен противостоять нам. Трофеи то завидные. Сам погляди может средь пленниц найдёшь себе подходящую.”       Храм был уже захвачен, и большинство женщин – связаны, опозорены или приведены к ступеням. Колоннада храма Аполлона едва держалась, одна из статуй лежала поверженной на ступенях.       Гекуба смотря на это опечалено, а затем услышав шаги подняла голову и стало только хуже от увиденного. Связанную Кассандру которую вёл презренный Аякс меньший. Агамемном первый из царей заметил его.       Когда Аякс швырнул Кассандру к ногам пленённых женщин, в воздухе ощущалась тяжесть. Он не сразу заметил, кто это, но почувствовал взгляд. И тут, среди этой тишины, в темноте разрушенного города, его внимание привлекло нечто более весомое, чем просто его трофей.       Кассандра была неземной красоты, синеокая дева, с кудрявыми золотыми косами. Прекраснейше красива, словно Афродита наделила её частью своей красоты. — „Эту забираю я.” — сразу сказал Агамемном. Малый был шокирован этим.       Когда Аякс подошёл с Кассандрой к вождям, он не был готов к тому, что его добыча, его трофей, может быть у него забрана. Он, израненный, уставший от долгой осады Трои, завоевал её, а теперь этот самодовольный царь взял на себя право лишить его этого трофея. — „Ты серьёзно?” — его голос был низким и угрожающим, когда он посмотрел на Агамемнона. — „Я заслужил её! Я вытащил её с самого храма, прямо из рук богини!” — „Что ты сделал в храме Богини…?”       Солнце уже начало склоняться к горизонту, и на фоне святилища Афины, где высокие колонны вырисовывались как молоты божества, тишина стояла тяжёлая и угрожающая. Вся армия ахейцев, стоявшая в ожидании, как бы не зная, что делать, наблюдала за этим актом. Храм Афины. Это был момент, когда мир греков и мир богов столкнулись. — „Ты обрек нас.”       Все взгляды на Аякса и его пленницу были сначала насторожёнными.  — „Прямо на глазах у Богини…” — шептались греки меж собой. И глядели на Аякса удивлённо.       Молва об этом нарушении священной клятвы молниеносно распространилась среди греков. Он поднял голову, как всегда, гордо. Золотые и серебряные фигурки богов, драгоценные сосуды для жертвоприношений, все эти священные символы, казались бы святынями даже для самых дерзких.        А Аякс посмел совершить святотатство.       Когда он изнасиловал её, всё в храме словно замерло.        Он мог просто оставить её. Просто взять в плен.       Однако, когда Аякс поднёс её к себе и, не щадя ни чести, ни её священной роли, забрал её без сожаления, святотатство было совершено. Но, как только они узнали, что случилось, воздух вокруг сковал их — наступила тишина, в которой резонансом прозвучала лишь молитва, обращённая к Афине.        Греки шептали молитвы, просили Богиню простить. — „Слышь, о вы, воины, что, как звери, с мечами и щитами, слушайте речи мои, полные гнева и мрака, о делах, что позорят доблестных сыновей Ахеи!”       Поднимались голоса — суровые и полные отвращения. Он, кто среди воинов был славен, и горд был, как тяжёлый камень, но прах его — теперь ничто, когда под ногтями его мир. — „Словно проклятая тень, ты развеял честь, которую святой Афины храм хранил! О, презреннейший из героев!”       Греки, как один, содрогнулись от этих слов, ведь под сводами храма, вдыхая воздух, что был насыщен не только духом силы Афины, но и её святостью, даже их собственные сердца не осмеливались осквернять её ничем. — „О, что за мерзость!”       Когда запах горящего дерева и крови начал рассеиваться, воины начали собираться у храма.       Все воины что до этого ходили по городу выискивая живых. Пришли все чтоб поглазеть на длбычу, узнать что делать дальше. — „В самом храме Афины.”       Этот поступок бвл ужасным святотатством.       Когда Аякс замер, стоя на пересечении гнева и позора, Агамемнон шагнул вперёд. — „Ты опозорил весь род греков пред Богиней.”       Среди пепла и трупов, на ступенях разрушенного храма, гомонили греки.  — „Богиня нам такое не простит…” — „Надо помолиться может смилуеться.”       Кассандра сидела среди прочих пленниц, связанные руки покоились на коленях.       Она знает исход. Она подняла голову рассматривая мужчин ссорящихся.       Аякс стоял у пепельной площади, гневный, как буря, и не отводил глаз от царя. Пленные жрицы были у ног его, связанны, униженны. И перед нею — два человека: один — властелин всех войск, другой — сын царского рода, с мечом в крови и славе. — „Дочь Приама,” — произнёс он громко, чтобы слышали все. — „Эту женщину я взял в пылу сражения. Если же она подлец — зачем берёшь её себе? Я имею на неё право. Она — моя доля.” — „Разве ты не знаешь, сын царя, что бежать в объятия богини — последнее прибежище души?” — отвечал Агамемнон сердито. — „За святотатство не заслужил ты и кусочка своей “доли.” Изчезни.”       Агамемнон обвинил Аякс в святотатстве и практически отнял у него Кассандру. Оставив без трофея.