Жених идиот.

      Тяжёлый воздух стоял над троянскими пленниками.       Гектор смотрел на это и ярость змеей в груди свербит. Как они посмели? Как они посмели?!       Гектор стоял, словно изваянный из камня, но внутри — бушевал шторм. Он шагнул вперёд — готовый броситься, как лев в клетке, который слышит, как выносят его детёныша. — „Гектор нет!” — Эней оттаскивал его.       Эней потащил его за стены какого-то дома. Густая тишина. Где - то там — Кассандра.       С ней Поликсена, Гекуба и Андромаха. Знать бы где чёрт его дери Парис. Там, где стояли его братья, теперь копошились греки, как черви в мёртвой плоти. Губы — изрезанная линия боли.  — „Эней, они убили моих товарищей и смеют делить мою семью. Не смей останавливать меня!” — едва ль не кричал царевич, в ответ на что Эней грубо прикрыл ему рот и зашикал. Гектор бы противился, но услышал греков.       Крики греков долетают с рыночной площади — делят пленниц. Он не находил себе места.  — „Они уведут их, Эней! Она — жрица Богини!” — „Известно мне кто твоя сестра! Поумерь пыл!”       Гектор ещё яростно борется с Энеем, а за их спинами вдруг раздаётся короткое: — „Гектор!”       Тот пышет яростью, как кузнечный горн, с трудом сдерживая ярость, готовую разорвать его изнутри.       Кореб, жених Кассандры. Он смотрит на Гектора сердито, словно осуждал за бездействие. Затем быстро убежал. Кореб поднялся на сторожевую арку, пробежав так незаметно.       Среди женских голосов, плача, гнева и глухого стона раненых вдруг — зов. — „Ты слышал?!”       Металлический лязг.        Стрела пронзила горло одного из греков позади. — „В тартор! Потом разделите добычу, троянцы кажись вернулись!” — сказал следящий за пленными грек. Он схватил Кассандру и хотел потащить её, но его жизнь оборвала стрела.       Когда стрела Кореба пронзила горло греку, державшему Кассандру, тишина взорвалась. — „Она не ваша, псы позорные!” — кричал Кореб. — „Я Кореб! Сын Мигдона! Её жених!”       Крик, пронзивший воздух, был не просто звуком — он стал огнём в крови Гектора. Свист стрелы.       Очередной труп. Греки тут же поднимают щиты, а те кто без них прячутся, выглядывают и смотрят на дерзкого мужчину. А Кореб продолжил стрелять.       Свист стрелы — и грек падает, сражённый в шею.  — „Вы не заберёте её!” — гремел Гектор. В разодранной тунике, с луком в руках. — „КОРЕБ!”       Лучник поднял взор на Гектора. — „ПРИКРОЙ МЕНЯ!” — крикнул он Коребу и Энею сказал. — „Беги если страшно, но семью я не оставлю.”       Внимание греков привлёк уже Гектор.       Они обернулись. Падение. Он выпустил вторую, третью. — „Опять ты?! Ты ж отступал?!” — раздался крик что тут же оборвался стрелой в лоб. Греки тут же потащили пленниц, но стрелы против.       Стрела и была — выпущенная Коребом, с верхней площадки, попала точно в шею ахейца, что потащил Кассандру прочь, хватая её за волосы. Кореб выхватывает второй наконечник — и ещё один грек валится наземь.        Греки решили броситься на Гектора, что был на земле. Он сразу бросился вперёд. Эней смотри и раздумывает. Он смотрит на меч. Потом — вдаль. Там, за улицами, ждут люди, сын, старики, остатки народа. Но здесь, в дыму и криках — долг. Бросать их вот так бесчестно и подло. Но сбежать значит выжить и не оставить сына сиротой. — „Разберёмся со всеми тремя!” — крикнул грек побежав на него. Сразу схватил Эней меч — отбиваться готов. И удрать тоже.       Эней стоит рядом, и его сердце на разрыве. Удары его дробят воздух.       Грека он убил, да за ним товарищи. Эней сумел убежать от них и спрятался.       Эней склонившийся над проломом стены, смотрит вниз.  — „Ты снова хочешь умереть среди пепла? Кто удержит конец? Что ищешь ты в этой гибели? Не в этих пылающих стенах.” — Эней тяжело дышит, не поворачивается сразу. — „Что медлишь ты меж судьбой и смертью? Мой брат и мой друг. Если ты умрёшь здесь, Троя умрёт дважды.”       Афродита возвысилась над ним. — „Но ты, Эней, ты — сосуд будущего. Я велю тебе исполнить судьбу.”       Эней с удивлением переворачивается глядя на образ божества. Он почтительно приклонился и произнёс. — „Не гневайся Богиня, но позволь же узнать, какое будущее?” — „Возлюбленная тебе всё рассказала.”       Эней вспомнил о Креусе и вглахах его внови слёзы. Он прикрыл лицо рукой и вздохнул стараясь успокоиться. — „Могу ли я бросить мх видя как они боряться…?”       Эней в отчаянии, оборачиваясь к Афродите. — „Прошу тебя…”       Он чувствует, как сердце разрывается на части. — „Не ради славы — ради тех, кого любят. Разве не это достойно милости богов? Ты видишь их? Разве не ты — покровительница этого чувства? Один твой взор — и весы битвы качнутся! Разве это — не достойно благоволения богов? Подари им силу! Не дай им пасть, как псы под мечами.” — „Смотри, как люди губят богов, сын мой.” — „Милость моя не в щите и не в мече. Ради любимых. Я — не Аид. Сын мой. И Кореб — дитя света, но свет его догорит ныне. Ты понимаешь.”       И Афродита исчезла, а Эней с тяжёлым сердцем сбежал, слыша как греки кричали проклятья.       Сначала была растерянность — как будто сама ночь вздрогнула от выстрелов Кореба и внезапного появления Гектора. — „Пирисфея! Стреляй в него! Мы отвлечём Гектора!” — кричал грек и двинулся к царевичу. Назвонный воин успел лишь стрелу из колчана достать.       Да, в первый миг стрела Кореба, вонзившаяся в шею Пирисфея, застала их врасплох. Кореб — тень его ярости, гибкий и точный, с башни сыпал стрелы в уязвимые места, сеча насмерть каждого, кто решался шагнуть ближе к пленницам. — „Вперёд щиты!” — проревел один из капитанов, и воины сразу среагировали. — „По фалангам! Не отступайте! Щиты в ряд!” — „Сомкнуть ряды!”       Они обрушили Трою, они стояли десять лет, они хоронили товарищей и братьев. — „Застрелите наглеца на крыше! Остальные слушайте! Мы все еще сможем победить Трою, если все нападем на принца!” — крикнул Одиссей указывая на бежалостно протыкающего солдат Гектора.       Греки укрылись, подняли щиты над головами, как крыши.  — „Остальные — к башне!”       Те бежали чтоб копьями иль стрелами щастрелить лучника.       Они стояли на пригорке — среди сломанных колонн, у основания храма, что когда-то был прибежищем и гордостью. Кто-то зажимал рот дрожащими руками, кто-то смотрел вперёд, не моргая, будто взглядом хотел остановить то, что нельзя было остановить. Кто-то прижимал к груди младенца, кто-то сжимал складки одежды, словно это могла бы быть защита. Только страх и оцепенение.       Страшно, да так что стынет кровь. Царевич и Кореб — единственный шанс на спасение.       С башни, где в тени рухнувшего фронтона Кореб всё ещё бил из лука, вылетела последняя стрела — и, как прежде, точно. Словно два обломка уцелевшей Трои, они в последний раз швыряли вызов тем, кто считал себя победителями. Запах смолы и пыли щекотал ноздри, пот стекал за ворот. Ещё мальчишка, но с глазами воина.  — „Прощайте с жизнями!” — да только и сам он должен был это сделать.       С башни, из-за обломков, откуда не раз в ночи раздавался клич дозорных, теперь звучал только лязг тетивы и злой, обиженный крик стрелы, что рвалась к телам ахейцев. Он не звал ни Гектора, ни богов. Молодое тело полетело вниз — быстро, нелепо — и рухнуло на камень.       А затем и ещё. И ещё. Греков он не щадил. И от стрел прятался в башне наклоняясь и отскакивая. Аккуратно вылазив он целился.       Он увидел, как через плечи других греков пробирается один — не просто воин, но зверь войны: юный, с пепельно-золотыми волосами, с глазами, как у хищника.        Вперед него, буквально отталкивая, ринулся грек к Коребу. Да, просчитался.       Стрела сорвалась и впилась в плечо ахейца, и тот, вскрикнув, отпрянул. — „С дороги!” — крикнул Неоптолем.       Грохот.       Сын Ахилла держа копьё наблюдал за Коребом. Какие-то лучники пытались его убить и почти удалось. Если б Кореб не отпрянул в сторону стрела б убила. Но в итоге лишь поцарапола лоб.       На высокой платформе обломанной башни Кореб был будто выточен из воли. На нём уже была кровь, чужая и своя, но глаза — живы. Под ним бушевала схватка, греки теснили троянских пленников, пытаясь утащить женщин.  — „Оставьте их бесы! Со мной слабоки деритесь!” — Кореб не унимался.       Внизу ахейцы подняли крики. Один грек рухнул, второй вскрикнул, третий укрылся под щитом. Он знал: его выследили. Как пламя в траву. Лицо юное, но ужасное.        Идёт за ним сын Ахилла, монстра что десять лет троянцев убивал.       И тогда сквозь реву сражения прорвался рык. — „Во имя богов.” — прошептал он, целясь. Он — сын Ахилла.       И тогда сквозь строй прорвался он.       Бежал со всех ног вперёд и приуелившись юросил копьё в Кореба. Лучник, к несчастью, отвлекался на других.       Кореб выпрямился на башне, натягивая тетиву — рука дрожала, но не от страха.        А потому, что копьё проткнуло Кореба грудь наскврзь.       Мгновенье — и всё стало тише, как перед громом. Он видел, как один из них схватил девушку в белом.        Он хотел выстрелить в грека, но…       Глухой, тяжёлый звук — как если бы дубовую дверь проломили изнутри.  — „Кассандра…” — последние слова, что промолвил он. Не смог спасти жених невесту.       Он выронил лук и, пошатнулся теряя равновесие, рухнул с башни, ударившись плечом о каменный мерлон, после чего сорвался вниз. С глухим стуком упал он камнем вниз. Переломал себе труп кости — позвоночник, таз, и ребра. Но похоже, голова была пробита сразу. Значит бедняга не мучился, а умер очень быстро. А главное безболезненно.       Гектор стоял у пролома в стене — исполинская фигура в бронзе, знакомой и пугающей. Щит его — круглый, тяжёлый, как сама участь, — был исписан зарубками, вмятинами, чёрными пятнами крови. Его шлем блистал, словно солнце над умирающим городом. Взгляд, каким смотрит не человек, а сам Гнев.       Под ногами убитые тела, остальные греки смотрят с опаской не решаясь вновь также яростно нападут, на сразившего Ахилла принца.       Он дышал тяжело, но ровно.        Лучники стрелы, а толк? Щит и броня эта не пробиваема. Лишь стрел бездумный расход, да гневать царевича. Он не выдержав бросил в лучника копьё тем самым убив. Сразу достал он меч из ножен готовый защищаться.       Он был один. А в глазах — сам Илион, всё, что пал и горит.       Аполлон его свидетель, Гектор не станет убегать.       Перед ним — сомкнулись ряды ахейцев. На голове — зачарованный шлем Аполлона, и само солнце будто мерцало по краям его очертаний.  — „Вы разрушили мой дом. Вы делили мою семью словно скот! Вы убили моего товарища!” — кричал в порыве гнева воин.       Греки не бросились на него. Никто не подступает.       Воин сразивший самого Ахилла. Сорвал с него доспехи, но оставил тело.       Теперь он снова перед ними — в огне, но не сгоревший. Видели, как он шёл, как зверь из-за тумана. Он видел пленных — мать, сестру, жену, жриц.        Посмотрев повыше нашёл и Кассандру. Гектор сильнее сжал копьё и зло глядел на врагов.       Они не двигались. — „Бегите же трусы!”       Некоторые из греков попятились. Он знал, они не струсили. Он молчал, но каждый его шаг говорил: «Я ещё здесь.»       Греки щиты в ряд вставили. Приготовили копья и мечи. Гектор тоже самое сделал.       Сначала шаг, потом ещё — и затем побежал. Даже самые стойкие — даже Менелай и Диомед — обменялись взглядами. Его голос раскатился, как гром: — „Кто жаждет славы — выходи.”       Греки, воевавшие десять лет, глотали слюну. — „Я сказал выходи!”       Среди греков что-то дрогнуло. — „Он знал, с кем сражается.”       Кто выйдет?        Где мужчина что сразит его? И раз никто не побежал он и сам остановился. Однако в этот момент к нему и кинулся один из них, словно надеясь что застанет троянца врасплох.       Гектор поднял копьё. — „Даже в гибели не знаешь меры.”       Гектор знал, что погибнет. Меч — в бок, кровь — на камни. — „И что?” — голос, резкий, как треск меча о щит.       И никто не двинулся.        Не считая трупа грека упавшего на землю, когда Гектор вытащил меч.       А потом он пошёл. — „Гектор!” — кричал воин внимание принца привлек. Он снял шлем показавшись ему. — „Я сын Ахилла, Неоптолем, покараю тебя!”       Неоптолем выдвинулся вперёд, снова он — юный палач. Потому что если один человек может стоять против всех — то война ещё не закончена. — „Кто ты юноша? Не похож ты на главных соперников моих. Одиссея, и Аякса, что малого, что большего. Где вы?! Выходите!”       Неоптолем вышел из строя, когда Гектор вызвал героев по имени. Молча. Он шёл прямо, грудь вперёд, копьё в руке, меч на боку, щит с изображением Медузы на левой руке. — „Я Неоптолем, сын Ахилла, сражён он был твоей рукой!”       Перед стенами умирающей Трои, среди развалин и тел, сшибшихся в единое молчание, два воина сошлись лицом к лицу. Тут — Гектор, последний столп павшей Трои, в доспехах Ахилла, сверкающих, будто сам Гефест только что их выковал. Шлем, благословлённый Аполлоном, отбрасывал зловещий отблеск. Он стоит, как башня, недвижимый, с копьём в руке. — „Вот он,” — прохрипел один из греков. Израненный, но не сломленный. — „Новый Ахилл.”       Гектор шагнул вперёд. Он шёл медленно, как буря над морем. Меч в руке, шаг — тяжёлый, но точный.  — „Ты сейчас бросаешься в бой, словно забыв, что у тебя осталась не только честь... но и семья. Царевич.”       Он видел, как греки собираются вокруг, как кто-то выносит тело Кореба.  — „Не глупей, троянский царь,” — произнёс он. Одиссей, что не раз подносил речи, что гнули колени царей. — „Ее волосы были в пепле, глаза — в страхе. Это расчёт.”       Одиссей натянул лук и прицелился на Андромаху. — „Твоя жена умрёт коль не отступишь.” — процедил стратег холодно.       Гектор посмотрел на него, а затем на Андромаху.       Она смотрела на Гектора, испуганная и дрожащая, а на глазах навернулись слёзы. Но она молчала, так ничего и не сказав мужу. Гектора прямо разрывало от гнева. — „Лживый трус. Уберу оружие, ты убьёшь меня, а затем не оставишь в покое супругу. Клянись, что не тронешь её пальцем. Клянись, могилой товарищей!” — крикнул Гектор. — „Почему должен клясться ими? Поклянусь твоими!” — возмутился Одиссей. — „Могилы то от этого меньше не станут!” — кричал в ответ троян. А греки гасили медленно подходить, пока царевич отвлёкся. — „Прочь!” — раздался голос, как грохот грома, пронёсшийся над дымными руинами. Шлем, будто сияющий венец, был надвинут на лоб, а глаза пылали так, что старейшины ахейские — бывалые мужи — попятились, узнав гнев наследника Пелея. — „Не смейте прятаться за женщинами!”       Он хотел сам сразиться с Гектором. Сам покопать его.       Одиссей поднял руку, шагнул вперёд, — хитро глядя на Гектора, словно собирался вложить в его душу страх.  — „Что ещё, сын Ахилла?” — спросил Одиссей, и голос его был ядовито-спокойным. — „Скверно для мужа стольких речей.” — „Гектор мой! Я сам сведу с ним счёты! Дайте мне честь, а я вам его голову!” — оскалился юнец.       Неоптолем посмотрел на Гектора подходя к нему. Затем остановился и встал в стойку. — „Нападай! Я сражу тебя как твоего отца!” — кричал самонадеянно Ахилла сынок. Гектор молчал, не дрогнув. Он взял копьё одного из убитых греков и кивнул. Значит принял поединок. Когда Гектор шагнул вперёд, опустив копьё в знак готовности к честной схватке, на мгновение наступила тишина. Выходит сыновья мстят за отцов. Гектор стоял, напряжённый, как тетива лука, глаза его были устремлены прямо в лицо Неоптолему. Ветер трепал его плащ, броня, некогда сиявшая на теле Ахилла, была в копоти, в пыли и крови, но не имела пробоин. Гектор стоял один — словно вырезанный из бронзы, закованный в доспехи Ахилла, с мечом, опущенным к земле.       Они оба подняли копья и один раз стукнули ими по земле. Словно оказывая уважение. А затем начали кружить, медленно, словно желая вонзить копья в бок оппонента.       И в этот миг — когда всё казалось вымершим в ожидании великой схватки — один из греков, низкий и жилистый, под прикрытием своих товарищей, скользнул в тень разрушенной колоннады.       Он выглядывал царевича и сжимал копьё. Ещё при битве Ахилла с Гектором хотел получить славу того, кто станет тем кто одолел или помог одолеть Гектора. Но Ахилл запрещал и никого не подпускал.       Гектор стоял один, окружённый стеной напряжённых глаз. Он ждал.       Пока Гектор не сводил взгляд с Неоптолема, подлый грек подготовил копьё и начал медленно приближаться к царевичу. Он не хотел драться в ближнем бою. Просто чуть сократить расстояние, что попасть наверняка.       Но Гектор услышал.       Воин резко обернулся, и встретился со своим неудачным убийцей.       Грек, пойманный, задрожал. Всё его тело выдало его: он не был готов к тому, что жертва смотрит на него, как палач. Но отступить было уже невозможно — толпа смотрела, товарищи видели. И он — в отчаянии, с хриплым криком — метнул копьё.       Гектор просто поднял щит, так словно это было слишком легко. — „Кто?!” — проревел Неоптолем, и голос его рассёк воздух, как меч.       Воин был в ярости. — „Я спрашиваю тебя кто ты! Отвечай!”       Но грек замер, и тогда Неоптолем тоже перестал кричать. Он смотрел на него так, словно мог убить взглядом.       Грек едва успел понять, что его ошибка была не просто военной — она была святотатством. Ни слова, ни окрика — только тяжелые удары сандалий по истоптанной земле и блеск стали, что врезался в воздух.       Неоптолем нёсся как бешенный пёс. Грек попятился, а после и вовсе бросился прочь, прикрываясь щитом и не оборачиваясь. Песок взвился под его пятками, и остатки достоинства рассыпались, как прах. Неоптолем остановился не став догонять уже удравшего воина. — „Трус!” — заорал Неоптолем ему в спину. — „Беги к кораблям! Спасайся же подлец, пока я тебя не закалил прямо здесь!”       Он остановился, пыхтя, словно бы сам удивившись силе своей ярости. Все вокруг притихли, в том числе и Гектор. Тот стоял, глядя на происходящее с почти безмолвным изумлением.       Его лицо, до того искажённое гневом, теперь застыло в некоем изумлении. Не каждый день увидишь, как союзники гоняться как малые дети, только с орудием и в доспехах.       Неоптолем отдышался, а затем повернувшись к остальным воином крикнул в полный голос. — „Слушайте меня! Этот мужчина — мой! Я сам покопаю его! Сам сражусь с ним как подобает! Не спрячусь за женщиной! Не спрячусь и в тени! Это будет наш с ним бой! Лицом к лицу! Сыновей, что убили отцов друг друга! И отомстит за покойного лишь один!”       Неоптолем обернулся к Гектору вновь. Меж ними вновь сгустилась тишина, как перед грозой. — „Всё равно ты умрёшь!” — прорычал он. — „Но хоть от моей руки, а не от подлой тени.”