Неоптолем против Гектора.

      Пыль вновь легла на землю, как саван на лицо усопшего. Воздух дрожал, но не от жара — от ожидания. Все ждали — ни крик, ни стон не нарушал эту застывшую границу между прошлым и боем. — „Нападай троянец!” — крикнул Неоптолем.       Гектор шагнул первым.       Неоптолем двинулся к нему тоже. А затем побежал сжимая копьё в одной руке, а в другой щит.       Гектор видел его. Не стал говорить.  — „За отца… за мать… за жену!” — прорычал он и ударил. Меч взметнулся — и ударил сверху, с яростью, что могла расколоть щит.       Неоптолем успел прикрыться и снова отстранился отступая. Как ни крути, опыта у Гектора больше, а он юнец.       За всем произошедшим наблюдали пленные.       Они стояли — тесной кучкой, прижавшись друг к другу, как дети, потерявшие дом. Среди них — Гекуба, вся в пепле.       Гекуба не плакала. Колени дрожали, но она не падала. Она выла.       Выла когда умерла Полит от рук Неоптолема на её глазах. Выла когда умерла Приам от рук Неоптолема на её глазах. А теперь её старший сын дерёться с ним.       Гекуба не видела, как начался бой — слишком много было криков, слишком много крови перед глазами. — „Гектор!” — кричит она и смотрит на сына в отчаянье. — „Беги, Один не выстоишь!”       Греки тоже обратили на слова Гекуба внимания и начали поддерживать это. Уж пусть сдастся и тогда и греков меньше погибнет и сам царевич убит не будет. Возможно. А царевич не слушает и вновь встаёт в стойку. — „Смотри, как рвётся.” — усмехнулся Неоптолем, шагнув вперёд, под шум толпы. Вокруг — крики, звон щитов, вопли раненых. — „Но всё это — пустое.”       Неоптолем вновь начал драться в бой. Он бросил копьё в Гектора, но цареви быстро уклонился. Теперь уже он наступал на него. Неоптолем быстро схватил меч и смог обороняться от противника.       Они сцепились, и мечи сошлись с лязгом. Щиты гремят, мечи скользят, каждый удар будто грохот. — „Думаешь одолеть меня? Я убью тебя также как твоего отца!” — кричал Неоптолем.       Он усмехнулся — резко, криво. — „Прямо на ступенях храма. Там же, у храма. Маленький, тёмноволосый. Полит.”       Гектор остановился и взглянул на Неоптолема. — „Это ты сделал?” — „Твой брат, был убит на глазах у родителей. Я убил принца младшего, убью и старшего!” — вырвался из глотки Неоптолема самоуверенный рёв. вызвало гнев у Гектора и тот начал нападать яростнее. За этим наблюдали все.       Они стояли тесной группой у мраморных ступеней храма, связанные, уставшие, покрытые пеплом. Сталь звенит, и каждый удар отзывается в груди.       Страшно слышать и смотреть на это. Страшно, что их человек проиграет.       Они видели, как Неоптолем хвастался убийствами.       Пленники молиться, ведь Гектор последняя надежда. Они смотрят и видят, что Неоптолем едва успевал парировать.       Железо звенело о бронзу.       Неоптолему трудно одолеть врага, с такой экипировкой. Гектор наступал яростно и Неоптолему едва удавалось удержаться на ногах.       Бледный рассвет только начинал лизать верхушки разбитых стен. Гектор уже изучил его ритм. Неоптолем сжал челюсть, выровнялся, отступил.       Гектор передышки не дал, а напротив побежал на него напролом и ударил рукоятью меча в живот.       Мальчишка зашатался, но удержался. Один удар — щитом в висок. Почти сразу — встречное движение, мечом в грудь.       Вот только броня не поддалась на темку меча Неоптолема. И поскольку сын Ахилла был так близко, Гектор ногой сбил ноги оппонента и Неоптолем упал выронив меч.       Гектор без колебаний шагнул вперёд и наступил на грудь упавшему врагу. Коленом он придавил предплечье Неоптолема к земле, другой рукой схватил щит противника и отбросил в сторону. — „Поднялся против старших,” — пробормотал он, запыхавшись. — „Слишком рано, мальчишка.” — „Гектор!” — выкрик, хриплый, разъярённый, прозвучал с фланга. — „Я бы не стал быть таким уверенным.”       Щит Гектора — как глыба, его вес и ярость — как гора.       Он поднимает голову и видит Одиссея. Царь Итаки снова решил вмешаться.       Одиссей выходит вперёд, обнажив меч. — „Сын Приама. Пока ты топчешь врага под подошвой, ты забываешь, кто в тылу твоём.”       Он не спешил, шёл, как судья, а не как воин.  — „Опять на подлость идёшь, змей?” — Гектор зло прошипел и что б Одиссей не двигался, направил меч на Неоптолема. Одиссей не подходит ближе лишь покачал головой.       Он указывает рукою — и греки разводят пленных. — „Так я и думал…” — прошептал царевич. Он встал, но отпускать Неоптолема не торопился.       Гектор нависал над поверженным юношей, прижав подошвой тяжелого сапога его грудь к холодной земле. — „Каково тебе сын Ахилла? Знать что твоё жизнь держиться на том, что тебя прикрывают пленниками?” — призренно процедил Гектор.       Высоко, над дымом умирающей Трои, в небесной синеве, что ещё не растаяла в рассвете, стояли двое.       Это всё началось из-за них. Богов.       Аполлон — в золоте заката, что ещё не пришёл, с лицом юным и печальным. Но на фронтоне, невидимым для смертных, сидели двое. Она не сводила взгляда с Одиссея, чья хитрость всегда была ей сладка, но чьи поступки порой походили на предательство.       Она — Афина.       Одиссей сделал шаг вперёд, отделившись от сонма ахейцев, словно сам Аид поднялся из темноты. В глазах сына Лаэрта — огонь решимости и бездна хитрости.       Гектор молча предупреждает не двигаться, подставив копьё к горлу Неоптолема. И Одиссей остановился, оставшись рядом с остальными.       Сквозь строение раздался голос, резкий и властный: — „Гектор, сын Приама, стой!”       Гектор обернулся и увидел как ахеец держит Андромаху за волосы и направил в неё меч.       Из толпы ахейцев, где-то у повозок, где пленники были связаны, вышел Одиссей. В его руке — обнажённый меч. — „Но скажи мне — сколько отваги в тебе останется, когда жену твою пронзит железо? Не испытывай терпения ахейцев.”       С губ её не сорвалось ни крика, ни слезы — она смотрела на мужа, не прося, но словно уже простив.       Однако Одиссей лишь отгоняет солдата. — „Отпусти женщину.” — „Но сир, вы…” — „Я использовал её до боя. Считай это переговорами. Но Неоптолем сам изложил желание идти в бой. Сам. Отпусти женщину, подло прикрываться ей сейчас.” — строго сказвл один из царей. Нож солдат убрал и отпустил волосы Андромахи. А Одиссей лишь повернулся к Гектору. — „Я думал ты отступешь.” — „Ты дерзок, Одиссей.” — проговорил Гектор, не отводя взгляда. Его грудь тяжело вздымалась от ярости и усталости, но руки не дрогнули.  — „Афины с нами, и боги молчат. Сделай ещё шаг — и я омою этот камень её кровью.” — „Не посмеешь! Разгневать рискуешь Аполлона!” — грозно крикнул Гектор, надеясь на то что Бог их запугает.       Неоптолем взревел, изогнувшись, как зверь, пойманный в капкан, и обеими руками попытался оттолкнуть тяжёлую ногу, вонзившуюся ему в грудь. Земля под ним уже была размята от их борьбы, усыпанная щепой древнего оружия и тенью утреннего света, скользнувшего меж обломков храма. Бронзовый сапог сына Приама вдавливался между пластин, точно гвоздь в древесину, мешая вдохнуть. Он извернулся, хотел дотянуться до кинжала у пояса, но принц не сильно придавил ему руку другой ногой, вес Гектора не оставлял ни малейшего простора. — „Сражайся, не дави!”       Гектор, высоко над ним стоявший, не ответил.       Греки стояли, окружив место схватки, — в оцепенении. Даже Одиссей, затаившийся с кинжалом в руке, замер — на грани между хитростью и страхом. Он корчился, но броня врага, сияющая отражённым светом рассвета, не позволяла сдвинуться ни на волос.  — „Что ж.” — произнёс он после долгого молчания, и голос его был мрачен.       Гектор поднял меч, и воздух словно сжался вокруг, дрожащий от напряжения, как струна натянутого лука. Остриё меча дрожало в воздухе, отражая бледный, едва просыпающийся рассвет, будто сама Эос застыла в нерешительности. Он смотрел вниз, на юношу, в ком текла кровь Ахилла — но от мужества отца в нём осталось лишь эхо. — „За Приама,” — глухо произнёс Гектор. — „за Полита и Кореба.”       И пронзил Гектор ему сердце, расколовь кости.       Греки стояли, будто сами стали статуями среди развалин: одни — с мечами в руках, другие — с копьями, не опущенными, но и не готовыми к броску. Смерть Неоптолема повисла над площадью, будто брошенный покров — давящий, тягучий. Его смерть звучала как предвестник беды. — „Без Пирра духа нам не поднять…” — „Без него не будет нам легкой победы,” — подхватил другой, глядя в сторону стоящего на поле боя троянца. — „Умер наш юный властелин.” — произнёс другой, глядя на тело Неоптолема.  — „Убить его сейчас — значит бросить вызов богам.” — пробормотал старший, вспоминая святость и силу доспехов Гектора.       Другие воины переглянулись, в глазах у каждого пульсировала смесь страха и решимости. — „А Гектор...” — вздохнул четвёртый. Одни предлагали отступать, другие — собраться и попытаться пробиться к своим, чтобы спасти оставшихся.       Гектор снял с Неоптолема доспехи и подняв тело одной рукой, держа за горло бросил труп к ногам греков.       Греки стояли в оцепенении, глядя на безжизненное тело Неоптолема. Взгляды пересекались, слова текли напряжённо и тяжело, словно камни, глыбы, которые грозили рухнуть на головы всем. — „Нападайте! Вы же сильные, верно?!” — зло кричал Гектор. А цари греков раздумывали. — „Но и силы наши не безграничны. Отступить ли нам, утеряв славу и силу, или вперёд.”       Одиссей нахмурился, глаза блестели хитростью: — „Нападать снова — риск велик.”       Менелай, мрачнее, сжимающий кулаки: — „Мир с ним?”       Он словно был оскорблён даже мыслью об этом.       Цари собрались в тесном кругу, глаза их горели тревогой и расчётом.       Гектор отнёсся к этому с подозрением и был готов защищаться. Он откинул от себя броню Неоптолема, нагрудник был немного испачкан кровью.       Агамемнон хмуро глядел на поле боя, где еще дымился след последнего столкновения. — „Но враг силён, а Гектор — не тот, с кем стоит спорить мечом.”       Одиссей скрестил руки, холодно отвечая: — „Уступать сейчас — значит отдать все труды и кровь даром. Предлагаю переговоры с Гектором — показать силу и волю, но сохранить жизни. Может, стоит склонить Гектора к миру? А если договоримся — можем получить мир на чужих условиях, но сохранить жизни. Пускай знáчит это перемирие, чтобы избежать безумной крови. Если у Гектора есть силы, пусть докажет это в бою. Пусть Гектор знает, что мы готовы к переговорам.” — „Пусть решиться всё мечом!” — прервал Одиссея Менелай. — „Был бы здесь Ахилл…” — прошептал Диомед.       Агамемном сурово и строго вмешался. — „Но Ахилл погиб, и один он, хоть и силён, не сможет удержать весь город.”       Трудно было грекам договориться меж собой.       Гектор стоял, утирая тыльной стороной ладони пот и кровь с лица. — „Что вы там решайте?!” — крикнул Гектор.       Молчание повисло над греческим станом. Щит он держал опущенным, но руки его не дрожали. — „Он один раздавил наше наступление. Поднимайтесь, если не трусы!” — „Ахилла на него нет!”       Кричали воины желающие сразиться. — „Ну так покажите свою силу!” — кричал Гектор не менее злой.       Агамемнон мрачно бросил, глядя в пепел: — «Ахилл мёртв. Ты хочешь мир, Гектор?”       Одиссей шагнул вперёд, его голос был ровен и тяжёл: — „Ты говоришь о силе, сын Приама, но ведёшь себя, словно тот, кто знает цену крови. Пусть время покажет — может, склонить царевича к миру?”       Гектор поднял меч, но взгляд его был уже не только решителен — он был полон тяжёлой тревоги. — „Если жизнь моя — ключ к миру, то я ключ тот готов подать.”       Пленные затаили дыхание. Напряжение всё нарастало и нарастало.       Одиссей, не отводя взгляда, холодно произнёс: — „Слово — слабость для воинов, сильнее стали наши доспехи. Поспешная милость — это цепь, что свяжет меня, и нож в спину моему народу. Кто сковал слово — сковал и себя. Мы поймаем тебя, и кандалы не соскользнут с твоих рук, пока не угаснут последние огни Трои. Действия — вот что считает бог войны. Мир без доверия — это лишь маска перед войной. Легко говорить о мире с мечом в руке, но дело скажет, кто есть кто. А после?” — „А после обман и предательство твоё.” — резко ответил Гектор и дал показать что готов драться. Греки терпеть не стали.       Высоко над полем брани, на невидимых для смертных небесах, Афина и Аполлон стояли напротив друг друга, словно два полюса судьбы.       Наблюдают за смертными здесь они уже 10 лет. Аполлон, сияющий золотым светом утреннего солнца, вздохнул глубоко и сказал: — „Сколько крови прольётся, прежде чем падёт Троя?” — „Аполлон,” — произнесла Афина голосом, что звучал, как шёпот ветра в кронах священных деревьев. — „Я всегда вижу, брат. Словно скала, что не склоняется перед волнами.” — „Ты видела?” — тихо спросил он. — „Ты снова вмешалась. Ты привела сюда ахейцев.” — „Не ты ли направлял стрелы Париса?” — „А кто помогал Одиссею?”       В этом месте готов был разгореться спор. Место это обитель Богов.       Олимп. — „Ты веришь, что мудрость способна спасти, но ты забыла — даже мудрость умирает в пламени. Но Гектор не мечтает о славе — он желает лишь защитить то, что осталось. Его задача — не триумф, а выживание, удержать хотя бы тень надежды. Это задача достойная бога, и достойная героя. Но спасение требует иной силы — стойкости, терпения, и горечи отказа от величия.”       Слова Аполлона красноречивы. Афина скрестила руки сурово глядя.       На вершине Олимпа Афина и Аполлон не просто спорят — они влияют на ход боя. — „Ответь что нибудь!” — крикнул Бог.       Афина бросила короткий взгляд: — „Гектор живёт.”       Его дыхание — горячий ветер, что сушит поля и угрожает пламени выжженной Трои. — „Он выживет.” — твёрдо сказал Апаллон.       Аполлон, в сверкающей золотой мантии, поднимает руку — из его пальцев вырывается луч света, пробивающий тучи над Троей.        Бой прекратился. Всё удивлённо замерли.       Внизу, на земле, Гектор падает на колени, тяжело дыша, уставший, но несломленный. — „Пусть бой продолжается.”       Принц находит силы подняться и утирает скатывающийся пот.       Гектор, запачканный кровью, с рассечённым щитом и раной на плече, отступил на шаг, тяжело дыша. Его броня сияла от пыли и крови, дыхание становилось тяжелее.       И греки снова бросились на него. Гектор отбивался как мог и отгонял от себя их как мух.       В самый разгар битвы, когда пыл и усталость почти сделали своё дело, над полем боя внезапно потемнело небо.  — „Да что сегодня с небом?!” — вскрикнул кто-то. Гектор тоже уставился в небо, не зная что на него смотрит сам Аполлон.       Аполлон стоит в небесах, недалеко от Афины, и тихо вздыхает. Враги теснили, и казалось, что вот-вот цепи усталости и числа сломят его. Это было не видимое вмешательство, а знак, послание. Это не была божественная вспышка силы, но едва ощутимая поддержка — больше чувство уверенности, чем реальное чудо.       Гектору словно стало немного легче. А вот греки чувствовали себя иначе.       Враги, что окружали его, начали сбиваться с ритма, их движения замедлились, будто невидимая преграда мешала им приблизиться. — „Что воимя Зевса…?”       Враги замечали это — их атаки словно теряли остроту, удары несли меньше силы.       Аполлон поднял руку в небо, и легкий ветерок, пронесся по полю боя. Он стоял в тени облаков, сквозь которые едва пробивались первые лучи рассвета.        Ветер направился к принцу, в этот миг Гектор почувствовал, как усталость отступает, словно выветрилась.        Воины ощущали странное смятение.       Их шаги стали неуверенными, глаза метались. Гектор с новой решимостью сжал щит и, бросаясь вперед, словно вспышка молнии, разрезал пространство между собой и ближайшими врагами.       Аполлон не вмешивался напрямую — он шептал на ветру, подталкивал судьбу, давал искру надежды. — „Ты вообще человек?! Секунду назад едва ль не валился! Что с тобой не так!?” — кричал перепуганный воин. Гектор же наступал и успешно отбивал атаку. Это забеспокоило царкй. Менелай разгневанный и сытый по горло наглым принцем ворвался в бой. Пока Гектор даже не заметил его рассправляясь с слабыми солдатами.       Афина, взирая с высоты на поле боя, сжала кулак, глаза её сверкнули ярче молнии. Её мысли — словно паутина, опутывающая всё происходящее. — „Ты нашёл себе любимца Аполлон?” — „Помешаешь ему и твой любимец засьрелен будет.” — сказал сурово Аполлон.       Она не собиралась уступать — слишком многое было поставлено на карту. Игра была тонкой, как паутина, и она ткала ее с высоты.       Менелай доходит до Гектора и бьёт в откротую рану на плече. Да ещё и в итоге расширил рану проведя мечом вниз. Гектор вскрикнул и ударил Менелая. Царь отступил, но не был ранен благодаря броне.       Афина видела, как Гектор держится — израненный, один, среди врагов. Она пошла к Зевсу.       Всеотцу. Афина хотела обратиться к нему.       На Олимпе — тишина. На ней — броня, не блещущая, но сверкающая гневом. С высоты Олимпа она видела, как Гектор, израненный, но живой, всё ещё держится — словно горящий уголь в пепле павшей Трои.       Сколлко сил в одном человеке.       Афина вошла без предупреждения.       Она не могла это оставить. — „Отец.” — Афина смотрит на Зевса и приклонившись разговаривает.       Афина подняла голову и нахмурилась. — „Отец, почему ты не двигаешь ни пальцем, когда Гектор едва держится?”       Зевс могучий опустил свой взор. — „Зачем?”       Зевс — верховный бог Олимпа, властитель неба и грома, отец богов и людей. Его образ — воплощение силы и мудрости, строгой справедливости и одновременно глубокой ответственности за судьбы богов и людей. Его лицо — суровое, но мудрое, с глубоко посаженными глазами цвета грозового неба, в которых отражается вечная борьба света и тьмы.  — „К чему ты упоменула смертного? Зачем опять пришла ко мне?”       Взгляд Зевса — одновременно строгий и справедливый, наполненный тяжестью ответственности за судьбы богов и смертных. Его густые волосы и борода цвета грозового неба — темно-серые с проблесками серебра, символизирующие вечность и непобедимость.       Сегодня на нём царский наряд.       На нем часто облачён в длинный белоснежный хитон, украшенный золотыми вышивками — символами власти и мудрости. В руках у Зевса — громовой жезл, его главный атрибут — молния, воплощение силы и неумолимости. — „Смысл в чём?”       Зевс излучает могущество, но не торопится использовать его без нужды.       Зевс — властитель Олимпа, верховный бог, повелитель грома и молний, царь богов и людей. Его густая борода и волосы развиваются, будто под порывом невидимого ветра. Борода пышна. Он пронизывает тьму и проникающие в самые тайны миров.       Он крепкр сжал жезел в руках.       Зевс — не просто бог грома, он судья миров, мудрый хранитель баланса, который знает цену каждому вмешательству и каждое слово весит, как гром над равниной битвы.  — „Я не вмешиваюсь дав обещание. Я не интересуюсь Гектором. Меня не волнует Одиссей. Меня не волнуют ваши фавориты.” — сурово сказал Зевс. — „Уходи и реши проблему мудро.”       Не получив желаемого Афина ушла.