Та пiшли ви всi..

Это случилось вечером, когда дождь стучал по подоконнику, как набат. Дарья возвращалась домой чуть раньше обычного — забыла телефон в кофейне, а теперь вот — шла обратно к нему, ничего не подозревая. И всё бы ничего, да только дверь была приоткрыта, и она услышала голос — женский, смеющийся, будто кто-то щекочет ему душу. Она вошла. Его рубашка — на стуле. Вино. И незнакомка с волосами цвета меди, застёгивающая серёжку перед зеркалом. Дарья застыла. — Прости, я не знала, что ты… — начала та, но Григорий только усмехнулся. — Не переживай, она всё равно рано или поздно пришла бы к этой сцене. Дарья молчала. Губы её дрожали, но не от слёз — от ярости. — Ты… ты предал меня, — сказала она, с трудом выговаривая слова. Печорин подошёл ближе. Его взгляд был холоден, даже немного устал. — Я не клялся тебе в вечности. Ни разу. Ты знала, кто я. Я не умею иначе. — А я тебя любила, — прошептала она. — Вот именно. А я тебя — нет. Я был с тобой, потому что мне было интересно. Ты была светлая, живая. Но теперь… всё это стало привычным. Она ударила его по щеке. Он не шелохнулся. — Ты чудовище. — Нет, Дарья, я — человек. Просто один из тех, кого тебе не следовало любить. Ты же сама видела это во мне с самого начала. Она стояла посреди комнаты, среди разбитых иллюзий, и поняла — он говорит правду. И от этого было ещё больнее. — Я уйду, — сказала она. — Правильно. Уходи, пока ещё не стала совсем такой, как я. Он отвернулся. А она вышла, не оглянувшись. Дарья почти вышла, когда вдруг тормознула и как вкопанная обернулась. Лицо перекосило не от боли — от лютой, первобытной злобы. Она закурила «беломор», выдохнула в потолок. — Так, петушара ты надушенный… я, значит, тебе душу вывернула, а ты мне тут с какой-то рыжей шалавой под одеялом кувыркаешься? Печорин, не моргнув глазом, откинулся на кресло. — Ты преувеличиваешь. Это просто плоть. Ты ведь знаешь, чувства — это игра. — Гра, кажеш? Да ты, Гришаня, не мужик, а кукла тряпичная! — она подошла ближе, — я ж тебе верила, как зона дежурному! А ты — змея в шелке! Он потянулся за вином, глотнул. — А ты хотела, чтоб я стал другим? Зря. Я всегда был собой. Ты влюбилась в пустоту, Дарья. — Пустоту? Я в тебя влюбилась, как малолетка в дури — с головой! А ты, бачу, только яйца мне пудрил! — Прекрати кричать, — устало бросил он. — Это некрасиво. — Мовчи, пока я добра! — и в этот момент она с ноги открывает дверь в ванную, случайно, в ярости, и оттуда… как чёрт из табакерки, вываливается Егор Пидрилкин, в одном полотенце, с мокрой головой, в телефоне на пол-экрана открыт Telegram. — Братва, что за мясо?! — вытаращил он глаза, — чё за реалити-шоу вы тут устроили, а? Дарья в ступоре. — Єгор?! Ти шо, взагалі поїхав? Егор подошёл, пытаясь поймать вайб ситуации. — Дарь, ну ты же сама писала: “Приедь, может, что-то вспомним” — ну я и приехал! Я типа… ну… думал, ты free now, мы chill’нем, мемы, Netflix, всё такое! Печорин посмотрел на него, как на кота, который насрал в ботинок. — Ты — кто? — Я? Бывший, брат. Легенда её сторис. Лайкнутый в темноте. Печорин с лёгкой иронией: — О, достойный противник. Призрак прошлых ошибок. Как трогательно. Дарья задышала тяжело, как будто сейчас кого-то уронит. — Я просто хотела нормальной любви… по-людськи! А теперь шо? Один — философ вонючий, другой — тиктокер с мозгами, как у голубя! Пидрилкин обиделся. — Эй, алло, я вообще-то подкаст начал записывать! Печорин поднялся, бросив на Дарью свой ледяной, томный взгляд. Он приблизился вплотную, шепнул, глядя прямо в её душу: — Бери за волосы, бери и доминируй. И вышел, хлопнув дверью. Остался лёгкий запах табака, вина и разрушенных надежд. Пидрилкин пожал плечами: — Ну, с кайфом заехал, не зря, я считаю. Дарья села на пол, глядя в потолок. Квартира пахла вином, злостью и слегка — мужским гелем для душа. Дарья стояла у раковины, наливая воду в чайник. Руки дрожали, как у отставной актрисы на премьере. Егор уже облачился в её старую футболку с надписью «Днепр — серце України» и пытался вести себя как дома. — Слушай, Дарь, я реально рад, что ты написала. Думал, ты злишься, а ты — такая душевная. Сразу видно — не злопамятная. Дарья резко обернулась, как будто услышала шорох из-под пола. — Я тебе не писала. — Ну как не писала? Вот смотри. Показал переписку. Дарья взяла телефон. Прочитала. «Приезжай. Я скучаю. Хочу вспомнить, как это было. Возьми своё тело и немного вина». — Это не я, — произнесла она, и в глазах её появился ледяной прищур. — Я бы в жизни не написала “возьми своё тело”. Я ж не из этих. Егор почесал затылок. — Так… а кто тогда? В этот момент — СУПЕРДРАМАТИЧНЫЙ СТУК В ДВЕРЬ. Она открывает. На пороге — Печорин. Стильный, холодный, как погребок шампанского. — Я вернулся, — спокойно сказал он. — Мой пасьянс остался в тумбочке. Это редкая колода. Мне её дала старая шаманка в Тбилиси. Я хочу её забрать. Дарья и Егор молча смотрят на него. Он проходит внутрь, на автомате открывает тумбочку и достаёт колоду карт, завёрнутую в чёрную косынку. Пока он раскладывает её на стол, как старый колдун на пенсии, Дарья швыряет ему в лицо телефон: — Это ты ему писал от моего имени? Печорин не сразу отвечает. Раскладывает три карты. Смотрит. — Да, я. — НАХРЕНА? — Я хотел, чтобы ты увидела, кто он есть. Хотел сравнения. Контраст. Чтобы ты, наконец, поняла, что твоя тоска — иллюзия. Я знал, что он приедет. Он примитивен. Егор подаёт голос: — Эй! Не надо вот этого вот. Я между прочим… эм… ну, типа, тоже чувствую! Печорин повернулся к нему: — Ты чувствуешь только, когда у тебя садится зарядка. Ты — проходной эпизод в её жизни. Я — трагедия. — Да ты просто токсик, брат, — буркнул Пидрилкин. — У тебя, по ходу, чсв завышено, как курс доллара. Дарья, не выдержав, закричала: — ЗАЧЕМ ты всё портишь, Гришаня?! Я уже решила забить, простить, вареники слепить, maybe заново начать… А теперь шо?! — Я хотел, чтобы ты поняла: никого любить не надо, кроме себя, — сказал Печорин с равнодушием палача. — Та иди ты… пасьянсный маньяк, — бросила она. — Сидит, разводит свою “боль по жизни”, а сам — как кот в подъезде: навонял и ушёл. Печорин собрал карты, поднял воротник пальто. — Но ведь ты всё равно меня любишь. — Я тебя бью в голове каждую ночь, если это считается, — зло сказала она. Он направился к двери, но перед самым выходом обернулся, приподнял бровь, глядя на Пидрилкина: — Совет тебе, юноша. Если хочешь, чтобы она осталась с тобой, запомни: «Бери за волосы, бери и доминируй». И исчез в темноте. В комнате повисла тишина. Егор осторожно подсел к Дарье. — А… а вареники будут? — Да будут, сiдi тихо - выдохнула она