Если я скажу, то ты поверишь. Хотя ты и так знаешь.

— Слушай дальше, — весело заговорил Печорин, сидя на краю кровати с одеялом, сбившимся на пояс. — Встречаются два наркобарона: один с пробитым глазом, другой с пробитым бизнесом. Первый говорит: «Ты зачем мой рынок занял?» А второй отвечает: «Я не рынок занял — я просто хотел у тебя спросить, где нормальные поставщики!» — Он засмеялся. — Ну? Ну ты поняла шутку? Не? Ну ты лютый зритель, Дарья… Он повернулся к ней, уже ожидая снисходительно-ленивой ухмылки, но лицо Дарьи было каменным. Она сидела, завернувшись в простыню, с телефоном в руках. Глаза её не улыбались, как обычно. Они были… напряжёнными. Закрытыми. Пугающе тихими. Печорин замолчал. — Эй… Ты чё такая, а? — Он подошёл ближе, заглянул в глаза. — Опять я что-то натупил? Она молча протянула ему телефон. На экране — последнее сообщение от Грома. Краткое. Без прикрас. С холодом, который даже через пиксели пробирался под кожу: «Я сказал, что рядом. И ты мне не поверила. Теперь поверь. У тебя 24 часа.» Печорин сжал губы. Его лёгкая ухмылка исчезла так же быстро, как и появилась. — Вот же… — пробормотал он и сел рядом. — Даш… Это серьёзно. Она кивнула, всё ещё молча. Он вздохнул, провёл ладонью по её спине. — Ну что, моя зэчка, — сказал он, уже тише, но с привычной дерзостью. — Похоже, шутки кончились. Пора возвращать долг этим ублюдкам. С процентами. Дарья подняла взгляд. В нём — не страх. Не слёзы. Уже не первая ночь она спит с мыслью, что может быть последней. — Я с тобой, Гриш. Он только кивнул. И это был не поцелуй, не объятие. Это было обещание. Они вновь слились в поцелуе — диким, неукротимым, будто между ними пролегал целый мир войны, боли, раскаяния… и всё это нужно было сжечь, пока ещё можно. Григорий стиснул её бёдра, будто пытался оставить след на коже, а может — на судьбе. Дарья отвечала с той же яростью, с тем же голодом, с какой только те любят, кто слишком долго были в аду. После — тишина. Разбросанные простыни, спутанные волосы, разбившийся ритм сердца.В комнате ещё витал запах сбившегося дыхания и несказанных слов. Дарья, вся в нём, всё ещё чувствовала тепло его рук, тяжесть поцелуев на шее и горький привкус доверия, которое снова, кажется, балансировало на краю. Телефон завибрировал на тумбочке. Григорий резко повернул голову и потянулся, но Дарья, улыбнувшись, опередила его. — Ну-ну, — хмыкнула она. — Посмотрим, кто нарушил нам утреннюю идиллию. — Даш, не надо, — мягко сказал он. — Это может быть… — Кто? Гром? Пенсионный фонд? — она нажала на кнопку. — Алло, Григорий занят. Это его временная пресс-служба. Кто вы, милая? Пауза. А потом — голос. Женский. Густой, приторный, с тенью язвительности и почти интимного тепла: — Скажи ему, что я скучаю по его ласкам… и жду, когда он вернётся. Он ведь знает, где меня найти. Дарья застыла. Мгновение — и в её глазах вспыхнуло что-то ледяное. Печорин сел, напрягшись. — Отдай телефон, Дарья, — голос его был сдержан, но настойчив. — А ты, значит, к ней собирался? Или уже успел? — медленно сказала она, не глядя на него. — Нет. Это из прошлого. Она… она не важна, — он подошёл ближе. — Всё это неважно. Только ты. — Забавно, — произнесла она, поворачиваясь к нему. — Но знаешь, Гриш… у прошлого странное чувство юмора. Оно почему-то звонит в самый неподходящий момент. Он протянул руку за телефоном, но она уже положила его на стол. — Не хочу сцен, — тихо сказала она. — Просто… не ври мне. Больше не ври. Они смотрели друг на друга, как два человека, знающих цену ранам. И в этот момент стало ясно — любовь может быть, но доверие… под вопросом. Печорин стоял у окна, спиной к Дарье. Он молчал, и в этом молчании было больше смысла, чем в тысячах слов. — Так ты ничего не скажешь? — спросила она, сдерживая дрожь в голосе. — Ни оправданий, ни объяснений? Он повернулся медленно, и в глазах его не было страха. Только усталость. — А что ты хочешь услышать, Дарья? Что я клялся тебе в вечной верности? Что никого, кроме тебя, и быть не может?.. Я мог бы. Но тогда мне придётся лгать. А я устал от лжи — даже красивой. Она подошла ближе, сжимая пальцы в кулаки. — Ты хочешь сказать, что это всё ничего не значило? Он чуть усмехнулся — не дерзко, а будто с горечью. — Всё значило. Слишком много, может быть. Вот только я — человек порочный. Мне легче очаровать женщину, чем потом вынести её доверие. Я разбиваю сердца, Дарья. Не потому, что хочу… А потому, что не умею иначе. — Григорий… — прошептала она, глядя ему в глаза. — Мне больно видеть, как ты ищешь во мне опору. Я сам не держусь. Я зыбкий. И если я признаю, что люблю тебя — ты начнёшь верить, что можешь меня спасти. А я не хочу, чтобы ты тратила жизнь на тщетные попытки собрать человека, который сам себя разрушает с наслаждением. Он замолчал. Лёгкий ветер колыхнул занавеску. — Но ты любишь меня, — тихо сказала она. Не как вопрос. Как утверждение. Печорин посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. Его губы чуть дрогнули, но он не произнёс ни слова. — Скажи, — шепнула она. Он подошёл вплотную. Его пальцы едва коснулись её щеки. — Нет, Дарья. Я не скажу. Потому что, если скажу — ты поверишь. И он снова отвернулся к окну. Дарья стояла, будто в шаге от чего-то великого… и невидимого Дарья молча подошла, обняла его со спины и коснулась губами его щеки. Печорин вздрогнул — едва заметно, но всё же. — Значит, не скажешь, — сказала она с полуулыбкой. — Ну и чёрт с тобой, Григорий. Тогда просто помоги. Он обернулся, чуть нахмурившись. — С чем? — С ним, — она открыла телефон, показала переписку. — Гром. Он… он хочет заполучить меня как вещь. Как трофей. И он, похоже, не из тех, кто отступает. Печорин взял телефон, пробежал глазами сообщения, отдал обратно. — Этот тип не туп. Агрессивен — да. Но действует расчетливо. Просто послать его на три буквы — себе дороже. Тут надо тоньше. Он начал расхаживать по комнате, как по плацу. — У него культ силы и страха. Это значит, он живёт в парадигме демонстрации — если ему показали слабость, он ею воспользуется. Если ему показали ловушку, он в неё не пойдёт. Но если он решит, что сам придумал эту ловушку — он в неё прыгнет с восторгом. — Звучит… сложно, — пробормотала Дарья. — Не сложнее человеческой природы, — усмехнулся Печорин. — Нужно создать у него иллюзию, что он всё контролирует. Подсунуть фальшивую слабость. Возможно, даже «сдаться». Но при этом — только внешне. — Ты хочешь, чтобы я… играла с ним? — Да. Немного. Совсем чуть-чуть. Пока он тянет время, мы подберём слабые места. Люди с таким уровнем нарциссизма обожают говорить о себе. Он сам всё расскажет. Главное — слушать и не злиться. — А если он перейдёт грань? — Тогда я раздавлю его. Мозгами. Сухо, хладнокровно. Как умею. Но ты — не должна в это лезть. Слишком… личное. — Григорий, — Дарья подняла глаза, — если ты думаешь, что я снова позволю кому-то держать меня в клетке — ты плохо меня знаешь. Мы будем делать это вместе. Он посмотрел на неё долго. — Вот почему ты опаснее, чем я, Дарья Бандераева. И впервые за всё время — он улыбнулся по-настоящему