4. Карнавал сгоревших душ

             Во сне Мэри часто преследовал женский мелодичный смех. Слишком приторный, но изнывающий в отголосках души. Такой незнакомый, но родной. Проносился неуловимо и оставлял угнетающий осадок. Возможно, это подсознание играло с ней и воспроизводило глубинные воспоминания о матери. По крайней мере, ей хотелось так думать.       Ночью все пережитые за день чувства становились острее, они душили осколками в горле. Порезы на руке пульсировали, но эта боль перебивалась плохим самочувствием.       В этот раз она впервые услышала плач. Сначала тихий и приглушённый, с каждой минутой он становился всё громче. Мэри проснулась от подступившей тошноты. Долго лежала и слушала тишину, в которой всё ещё эхом звучали всхлипы. Корила себя за неосмотрительность, за неоправданную наивность. Ведь Эрвин всегда действовал только в своих интересах, храня множество секретов, — забыла об этом? Внутри свербело чувство, что есть что-то ещё. Что-то скрытое. И она должна знать, что именно.              

***

             Затхлый воздух в лабораториях отравлял лёгкие. Но в тот момент Мэри не замечала этой вони. Мысль о поцелуе Эрена затмевала разум. Его отчаянный напор и неподдельная искренность пугали. Она не могла признаться себе, что струсила и убежала в тот вечер. Проявила слабость.              Громкие шаги Мэри звучали раздражением, когда та переступила порог обители смерти. Путь ей преградил охранник.              — Мне нужно в архив, — кротко бросила она, просверливая помеху недовольным взглядом.              — Извините, но мистер Смит лично закрыл вам туда доступ, — ответил он с некой осторожностью.              — Вы посмотрите только, — вымученно сказала Мэри, тяжело выдохнув.              Несомненно, такой поворот стал для неё неожиданностью. Так как Мэри никогда не посещала лаборатории из-за элементарного отсутствия желания и необходимости в этом, то она и не подозревала, что Эрвин настолько заморочился. Пришлось брать ситуацию в свои руки.              — Очень жаль, что до вас так долго доходят новые приказы моего отца. Придётся звонить ему и отвлекать от работы. Уверена, он будет в бешенстве, — ухмыльнувшись, она, не торопясь, словно играючи, достала телефон.              Охранник замялся и стал переминаться с ноги на ногу. Казалось, ещё чуть-чуть, и на его лбу выйдет нервная испарина.              — Ох, извините! — его голос дрогнул. — Не звоните, я не…              — Архив, — перебила его Мэри.              — По коридору прямо и направо до конца, — он опустил голову и указал в нужном направлении.              Холодный металл двери неприятно обжигал подушечки пальцев, пробегаясь электрическим импульсом по всей руке. Скрип петель громко разлетелся по коридору, отражаясь от бетонных стен. Внутри архива было настолько зябко, что он больше напоминал морозильную камеру с очень сухим воздухом. Мэри невольно поёжилась.              Огромные стеллажи с многочисленными ячейками, подписанными различными инициалами, расстилались на всё помещение. Нужную ячейку Мэри нашла быстро и без какого-либо волнения выдвинула небольшой ящик. Внутри лежала вся правда об Эрене. Отчёты о личности его прошлого хозяина, фиксация боёв и данные турнирной таблицы, свежий добавленный Зоэ диагноз: «склонность к неконтролируемым вспышкам ярости на триггеры». Если Ханджи действительно не видела все бумаги изначально, значит, Смит хранил их где-то у себя под боком, а теперь соизволил переместить на законное место.              Эрвин знал. Знал и привёз его в цирк. Знал и использовал того видоизменённого титана как приманку для спускового крючка в мозгу Эрена. Всё это представление, весь этот ужас и восторг толпы — хорошо спланированная провокация.              Знал, что из-за сыворотки Йегер всё равно не жилец.              Мэри как кипятком ошпарило. Её рука сжала бумаги так сильно, что костяшки побелели. Ей настолько не было дела до любых научных исследований, что она и не догадывалась о разрушительных свойствах этой дурацкой сыворотки. Думала, что все предыдущие титаны были списаны со счетов из-за ненадобности или непослушания. Настолько была поглощена внутренними делами цирка, что даже не пыталась заметить очевидное.              Её ведь мало волновали чужие судьбы.              А теперь мучительный факт, что Эрену суждена неизбежная смерть, грыз изнутри.              В ярости она с грохотом задвинула ящик и молниеносно понеслась к выходу, как вдруг боковым зрением заметила ячейку, которая отличалась от всех остальных своим внушительным размером. По инерции Мэри подошла ближе, и перед ней показались крупные инициалы «М.С.», которые будто бы впились в неё лезвием.              Что-то отозвалось внутри, скручивая желудок в неприятном спазме. Но она сразу откинула любые мысли, ссылаясь на банальное совпадение, и выдвинула со скрежетом тяжёлый, плотно забитый документами ящик.              Каждая папка была пронумерована годами в нарастающей последовательности. Но когда Мэри поняла, что на самой первой был год её рождения, сердце глухо застучало в висках. Онемевшие пальцы судорожно открыли бумаги.              И её мир рухнул. Снова.              Сухие строчки протоколов пробивали плоть, оставляя рваные раны, и застревали где-то под раздробленными рёбрами.              Этап 1. Подготовка носителя.              Носитель подвержен эмоциональной лабильности, обладает повышенной физической выносливостью и устойчивой нервной системой.              Все данные были чётко выведены чёрными буквами. Параметры физического и морального здоровья, множество анализов, вплоть до биологической структуры волос. Мэри впервые увидела фотографии матери. Это было странное чувство — узнать о ней через бездушные бумаги, а не с помощью собственной памяти. Это злило: лишиться элементарной возможности хранить эти черты внутри себя. Ещё больше злила их схожесть. Она даже не знала, как сильно похожа на неё.              В самом низу досье была лишь приписка с печатью:              Ликвидация за нарушение протокола.              Вот так просто — убили за непослушание. Знакомый стиль Эрвина.              Этап 2. Беременность.              Введение титанической плазмы.              Реакция носителя: отторжение, лихорадка.              Реакция плода: нестабильная.              Этап 3. Наблюдение за ребёнком.               Отмечена повышенная активность нейронов головного мозга.              Подавление эмпатии: успешно.              Этап 4. Активация ДНК убийцы.              Субъект демонстрирует высокий порог чувствительности к боли.              При столкновении с угрозой проявляет неконтролируемую агрессию.              Выброс адреналина и кортизола превышает норму.              Результат: успешно.              Этап 5. Достижение необходимого уровня.              Финальный компонент синтезирован.              Кровь достигла нужной концентрации, плазма содержит уникальные ферменты, связывающие титаническую ДНК с человеческой без отторжения.              Страница за страницей выстраивалась идеальная концепция её якобы незамысловатой жизни. Её воспитание. Первое убийство. Неспособность плакать. Её мнимая власть, которой наделил Смит. Всё это было не случайностью. В голове лишь мелькали многочисленные строчки: «успешно, успешно, успешно».              Она была не ребёнком, а настоящим многолетним экспериментом. Её кровь, её сломанная психика, её душа, лишённая любви, — это были ингредиенты для сыворотки, что сделает Эрвина… Кем? Всемогущим?              Детали главного эксперимента не раскрывались. Судя по всему, тоже хранились где-то в более засекреченном месте. Как же она была слепа, думая, что все доскональные анализы с детства и по сей день — лишь прихоть, своеобразное проявление любви якобы заботливого отца. И что самое ужасное — это было единственное, за что она могла зацепиться, чтоб хотя бы на один крошечный процент допустить мысль о своей значимости.              В эту самую секунду, когда весь пазл сложился воедино, слово «отец» истлело. Теперь он просто Эрвин. Да, у них одна кровь, одна фамилия, но на этом всё.              Мэри отшатнулась от ящика, а угол стеллажа впился ей в спину, когда она сползла вниз. Её разум был пуст. После горькой правды о хладнокровной ликвидации матери, будто неугодной вещицы, этот феномен казался издёвкой. Мэри ощущала, что у неё отобрали последнее светлое чувство и оставили одну лишь боль, которую приумножили тысячекратно. Боль настолько разрушительную, что та отражалась анальгезией.       Она медленно встала. Медные глаза, стеклянные и безжизненные, взглянули на отражение в стекле лабораторного шкафа. Теперь она видела вместо себя те ненавистные инициалы «М.С.».              Мэри сделала первый шаг в сторону выхода. Почему-то именно в этот момент ей захотелось к Эрену.              В его фургон она заявилась как гром среди ясного неба. Йегер застыл в недоумении, наблюдая за неоднозначным состоянием Мэри. Впервые видел её такой. Она казалась уязвимой и растерянной. Сам же не мог произнести ни слова — боялся спугнуть.              — Мне страшно, Эрен, — спокойный голос совсем не совпадал с источаемой ею подавленностью.              — Что… что случилось? — выдавил он.              — Я поняла, что никогда не жила. Просто выполняла свою роль, — глаза были сухими, когда её челюсть вдруг дрогнула. — И никому не нужна была настоящей.              Лицо сохраняло невозмутимость, но хрупкое тело не выдерживало и тряслось крупной дрожью.              — Но мне ты нужна, — выпалил Эрен, так и не решаясь подойти ближе. — Любая. Та, что мечтает о разогретой купели из-за усталости. Та, что испепеляет всех недовольным взглядом. Даже та, которую боятся. Та, которой восхищаются. И та, которую ненавидят.              Мэри внимательно изучала искренние яркие глаза и взъерошенные волосы Эрена. Слова из его уст выталкивали страх и наполняли растекающимся желанным теплом. Она молча сделала шаг и остановилась, явно обдумывая свои дальнейшие действия. С Эреном ей было сложно подчиняться своим чётким, вложенным годами установкам.              Она вспомнила его образ на сцене. Как он увидел тот аквариум и потерял контроль. Он сделал это, потому что хотел. Разорвал в клочья плоть, потому что мог. В нём была жизнь. Он всегда шёл на поводу своих импульсов и вкушал всё целиком, к каким бы последствиям это ни приводило. В нём кипела живая энергия, она выливалась из него яростью, страхами и любовью. Поэтому Мэри тянулась к нему, как к горячему пламени среди окружающего вечного холода.              В следующую секунду Мэри поддалась истошному порыву и впилась горьким поцелуем в губы Эрена. Они были такими же тёплыми и мягкими, как в первый раз, но лишь теперь позволила себе об этом подумать. Она хотела почувствовать эту любовь, что теплилась в нём. Хотела забрать себе часть, чтобы почувствовать себя другой — любимой. И сомневалась, что сможет дать что-либо в ответ.       В этом тесном и душном фургоне будто искрился воздух под напряжением. Страстные поцелуи сливались в бесконечность, а тусклая маленькая лампочка обрамляла их силуэты золотистым светом и делала этот момент ещё более завораживающим. Два потерянных сердца заискрились под гнётом затаившихся чувств.              Мэри прерывисто дышала, точно пробиралась через настоящий ад, чтобы наконец добраться до него. Его руки ласково оглаживали её изгибы талии и бёдер, заставляя Мэри плавиться от прикосновений. Со всей силы она вцепилась в его плечи, пытаясь быть как можно ближе.              Эрен дотрагивался совсем нежно, точно перед ним невероятно хрупкий и красивый хрусталь. Мэри была такая же сияющая в нужных руках и с заточенными острыми гранями, которые делали её собой. Йегер аккуратно обхватил её запястье и, увидев свежие порезы на ладони, стал целовать их, словно мог залечить эти раны. Потом двумя руками коснулся её щёк и поцеловал вновь.              Он слепо был влюблён и осознавал: сколько бы у Мэри ни было душевных травм, они её совсем не портят, они — часть её.              Сердце Мэри болезненно заныло от осознания: ей не хочется, чтобы Эрен выпускал её из объятий. Больше никогда. Казалось, пока он держит, она может устоять на ногах. А как отпустит — весь мир снова обрушится на глазах.              Предвкушение переполняло обоих, сдавливая грудную клетку и терзая голову. В этот момент Мэри дышала им, и ей не было пусто. С трудом оторвавшись от желанных губ, Эрен спустился к нежной шее и с упоением вдыхал полюбившиеся ему сливочно-персиковые ноты. Будто и кожа её была такой же сладкой на вкус.              Йегер без особых усилий подхватил её и усадил на стол. В ответ Мэри крепко обвила его ногами, из-за чего обтягивающее платье задралось значительно выше. Он взглянул на её глаза — необычайно и непривычно доверчивые. Затем скользнул взглядом ниже и чуть не потерял рассудок. Тягучая сладость не только витала в пространстве, как дурман, но и оседала на кончике языка.              — Эрен… — жалобно выдохнула ему в губы, ощущая, как ноет низ живота.              Это была просьба. Она не могла больше терпеть, чувствуя его возбуждение сквозь тонкую ткань штанов, и прижалась ещё сильнее.              — Я… я не… — он взял её ладони в свои. — Я не могу. Всё должно быть не так.              — Не так? — Мэри многозначительно посмотрела в ответ, едва сдерживая недоумение.              — Я не хочу, чтобы тобой двигала боль.              — А что ты хочешь?              — Вытащить все твои осколки, — они молчали с минуту, пока Эрен не разглядел немое согласие в глазах напротив. — Пойдём.       Эрен не мог с ней так поступить. И он не отстранился, что не могло не удивить Мэри. Обычно Леви сразу сбегал и оставлял её одну, забирая с собой весь кислород. С Эреном она продолжала дышать полной грудью. Она даже не представляла, что такое возможно. Что будет долго лежать в чьих-то объятиях и ощущать себя всё ещё нужной, а не использованной. Это было что-то большее, чем физическая близость.              Они молча лежали на его тесной односпальной кровати. Мэри долго не решалась сама дотронуться до него, но всё же положила руку ему на торс. Ладонь ощущала приятное тепло и как вздымался при вдохе его живот. Придвинувшись чуть ближе, она с осторожностью положила и голову ему на плечо.              Это всё казалось ей таким странным и неправильным.              Эрен гладил шелковистые волосы и аккуратно выводил шершавыми пальцами узоры на её прохладной коже и острых лопатках, которые крутили мысли в голове о том, что ей точно когда-то оборвали крылья.              — Откуда этот шрам на твоём бедре?              — Не помню, — соврала Мэри.              Ей не хотелось портить этот момент удручающей и омерзительной правдой. Момент, в который они исцеляли друг друга.              

***

             С тех пор многое переменилось.              Леви не был слеп. Он замечал, как Мэри всё чаще исчезала по вечерам, и раз за разом не заставал её в шатре. Слышал, как часто ту видят у фургона Эрена. Язык тела не лгал: она стала иначе смотреть на Йегера, иначе разговаривать с ним. И, несомненно, успела доверить ему многие тайны — кроме той, что скрывала его неизбежную смерть.              У Леви не было прямых доказательств и признаний, но всё внутри натягивалось, как ржавая пружина. А стремительно расползающаяся коррозия заражала съедающими мыслями мозг. Устраивать сцены было не в его характере.              Когда Мэри снова вышла из фургона поздно ночью, Леви сидел на лавке у её шатра. Она не удивилась этому.       — Следишь за мной? — ухмыльнувшись, спросила, прежде чем зайти внутрь.              — Лишь наблюдаю, — он встал и зашёл следом.              Мэри уселась на кровати, опираясь на руки, и одарила Леви равнодушным взглядом.              — И как успехи?              — Ко мне ты ни разу не приходила, а в этот дряхлый фургон бежишь с радостью, — Леви не предъявлял, а лишь констатировал неприятный факт.              — Ты и не звал.              Наступила небольшая пауза, за которую взгляд Леви помрачнел, словно тот получил громадный нож в спину.              — Могла бы и рассказать.              — О чём?              — Например, о романе с этим сопляком, — он скрестил руки, а его рот сомкнулся в одну тонкую линию. — Было бы любезно с твоей стороны.              — Ты ревнуешь? — Мэри натянула снисходительную улыбку и похлопала ресницами.              — Я не тупой и не слепой, Мэри, — тон Аккермана засквозил пренебрежением. — И прекрасно вижу, как ты на него смотришь.              — Леви… — она тяжело выдохнула его имя, будто весь этот разговор ей наскучил.              — Не нужно, — тот сразу отмахнулся от любых объяснений. — Выбор за тобой.              — Иначе что? — в ранее спокойном голосе теперь считывалось раздражение. — Бросишь меня?              — Да, — сухо прозвучал ответ.              Суровая правда вонзилась резко и болезненно. Мэри никогда не думала, что может потерять контроль над ситуацией, над людьми. Её новая боль собиралась выплеснуться едкой агрессией. Она не хотела показывать свою уязвимость. Только не ему.              — Ты не можешь.              Леви без единой эмоции всего пару секунд смотрел на неё потухшим и уставшим взглядом. Показательно громко вздохнув, он молча покинул шатёр, оставив Мэри наедине с давящим мучительным осадком.              Её подбитое за последнее время эмоциональное состояние расшатывалось, как маятник, цепной реакцией запуская нечто необратимое. Она не могла унять всё, что всколыхнулось и ныло в душе. Это раздражало: всё сильнее ощущать слабость, которую Смит вытравливал из неё годами. Все запрещённые и упрятанные чувства обрушивались на и без того шаткий рассудок. Когда-то наступит эта грань, и всё вырвется сокрушительным потоком наружу. Казалось, что Мэри сходила с ума — её сознание постепенно разрывалось на части.              Леви понимал, что Мэри и Эрена связывала их общая боль потери. Они оба лишились любви, пусть и фальшивой, на которую у него никогда даже не было шанса. Он был другой в своём тотальном одиночестве и отсутствии какой-либо идентичности вне служения.              Войдя в свой шатёр, Аккерман присел на край кровати и вытер вспотевшие ладони о колени. Ему было не по себе оттого, что он не умел не только выражать свои чувства, но и интерпретировать их. Леви не был просто холодным мужчиной с тайной. Его закоренелая личность заставляла думать, что он ничего и никогда не должен чувствовать.              

ВОСПОМИНАНИЕ

      До цирка Леви не был на улице. В подпольях города существовали места, которые элита называла «Чистилище». Там водились не какие-то наёмные бандиты или военные — туда забирали лишь детей-сирот с подходящими физическими данными и выращивали из них идеальное оружие без изъяна. По самой продвинутой программе их учили вычислять угрозу, бесшумно двигаться и бесследно убивать.              Их воспитывали в атмосфере одержимости прагматизмом. Любая эмоция считалась слабостью, любая привязанность — предательством своей цели. Их ценность определялась только пользой, что те приносят.              Нельзя сказать, что Леви был лучшим, он просто старался изо всех сил. Особо не думал о прошлом или будущем, но его образ с годами стал трещать по швам. Он хотел более спокойную жизнь, точнее — любую другую. Поэтому, когда Эрвин предложил ему работу в цирке, тот сразу согласился. Аккермана подкупали мысль стать незаменимым сотрудником и значительно улучшенные условия. За ним даже сохранилась его главная функция: подчищать следы и выполнять всю грязную работу.              Вряд ли его тянуло к Мэри из-за любви. Скорее, из-за того, что она единственная отражала его собственную пустоту. Мэри, как и Леви, не знала, что такое настоящая любовь. Она тоже действовала из холодного расчёта и потребительства. Любые зарождавшиеся чувства она отрицала, а он подсознательно подавлял. И при этом они не решались отстраняться друг от друга.              Каждый день Леви узнавал в её медных глазах тот же взгляд, что видел каждое утро в зеркале. Они оба оказались идеальными инструментами систем, которые их создали.              Аккермана цепляло, что Мэри играла с ним на равных. Её дерзость, колкость и подчинение в постели — это единственное, что пробивалось через его броню и заставляло хоть как-то отвлечься от самокопания. Создавать хоть какую-то видимость обычной жизни, что так внушали населению в качестве примера правильного существования. Их близость, наполненная страстью, была их личным языком общения. Это был способ заполнить пустоту друг друга на какое-то время.              В глубинном смысле Леви являлся отличным исполнителем. Помогал управлять труппой, убирал ненужных титанов. И его это устраивало, потому что это привычная и комфортная для него роль. Но он не знал, как быть человеком.              Леви не осознавал, что Эрен пугал его, поэтому и злился. Всё необъяснимое всегда вызывает страх. А эмоции Йегера были непредсказуемыми, его чувства к Мэри бесконтрольными. Леви видел, что Эрен мог дать ей то, чего не было у него самого, — себя.              

***

             — Ты в порядке? — ворвался в шатёр Эрен в обеденное время. — Я тебя обыскался.              Мэри неподвижно сидела на кровати и лишь подняла глаза, наполненные отчаянием, а не бывалой решимостью.              — Мне нужно поговорить с отцом, — ответила она, заметив фонящую обеспокоенность Йегера.              — Ты уверена?              — Не отговаривай меня.              — Я пойду с тобой.              — Нет.              Приблизившись, Эрен сел на корточки и взял хрупкие женские руки в свои ладони. Такой простой, но заботливый жест отозвался внутри Мэри тоской. А его выразительные зелёные глаза пробуждали в ней необъяснимый трепет. Несвойственную ей нежность. Это и привлекало, и отталкивало одновременно.              — Просто хочу защитить тебя.              — Я не просила об этом, — она выдернула руки. — Уходи, Эрен. И хватит уже преследовать меня.              Эрен замер. На его лице боролись боль, гнев и растерянность. Он видел, что она снова возвела стены, и они выше и прочнее, чем когда-либо.              — Ладно, — он поднялся. — Но я знаю, что ты придёшь. И буду ждать.              Как только Йегер вышел за порог, Мэри глубоко вдохнула, заставляя дрожь утихнуть, и тут же направилась к Эрвину. Не успела выйти на улицу, как врезалась в чью-то широкую грудь.              — Кажется, твой ручной пёс только что сбежал, поджав хвост, — горячее дыхание грубо коснулось макушки.              Это был слишком знакомый голос.              Слишком знакомый язвительный тон. Слишком знакомое пробудившееся чувство ненависти, что растеклось обжигающей кислотой по жилам. Мэри вскинула голову — её взгляд встретили нахальные карие глаза и губы, что мигом расползлись в праздной ухмылке. Она узнала, кто стоит перед ней, и успела проклясть этот отвратительный день.              — Флок, — скривилась она, будто смотрела на что-то омерзительное. — Иди к чёрту.