5. Трещины на арене

      Флок стоял вплотную к Мэри, в то время как она изучала до одури знакомые черты его лица. Волосы цвета медного купороса были такими же вызывающими, подобно его скверному характеру. Весь его внешний вид источал внутреннюю агрессию и ядовитость. Хватало лишь раз взглянуть ему в глаза, чтобы по телу пробежала волна мурашек. Мэри ощущала себя рядом с ним добычей, которая попала в ловушку кровожадного хищника.              — Только пришёл, и уже послали, — с его губ не сползала ухмылка. — А ты всё та же.              — Что ты тут забыл? — Мэри не сдерживала раздражения и пронзительно смотрела в ответ, полной грудью вдыхая яркий аромат дорогого парфюма.              — Помогаю твоему отцу подготовиться к благотворительному шоу.              Она растерялась на секунду, что не ускользнуло от Флока, но быстро нацепила маску безразличия. Казалось, он читал её мысли, и ему безумно нравилось выводить её на эмоции — никогда не упускал такой возможности.              — Ну и где же ваше фамильное гостеприимство? — поинтересовался Флок, театрально изобразив недоумение. — Может, хоть чаем угостишь?              — У меня тут не столовая, уйди с дороги! — прорычала Мэри и всё же рискнула оттолкнуть его, ускользая от прожигающих тёмных глаз.              Форстер был очень доволен достигнутым результатом. Ещё больше ему приносило удовольствие то, что он точно знал истинную причину её ненависти.              В главный шатёр Мэри ворвалась с пылающими гневом глазами. В это время Эрвин сидел, закинув ногу на ногу, за своим столом и что-то непринуждённо записывал. Внутри пахло свежими чернилами — обычной рутиной человека, на которого наваливается много писанины. В тишине стоял лишь шелест бумаг вперемешку с учащённым дыханием Мэри. Огромные стеллажи вмещали в себя безграничное количество книг, что были расставлены по алфавиту и занимали практически всё пространство. Книги — единственное хобби Эрвина. Его невозможно было застать с бутылкой или сигаретой в руках, так как его зависимостью являлось чтение.              — А я всё ждал, когда же ты осмелишься на разговор после посещения архива, — он устало выдохнул, но даже не взглянул на дочь, продолжая делать записи.              Естественно, Смиту сразу доложили в тот день об её визите в лабораторию. Также он понимал, почему столько времени она откладывала эти выяснения отношений и избегала его. Он знал как всегда всё, будто мог просчитать шаги любого наперёд.              — То есть сначала ты выращиваешь меня в пробирке, а теперь нанимаешь этого придурка! — тон Мэри повысился, но она не позволяла себе излишнюю эмоциональность.              — Его отец задолжал мне, поэтому Флок будет помогать тебе с организацией.              — Ты его не просто так сюда привёл! Скажи мне, что ты ещё задумал, хватит всё скрывать.              Рука Эрвина остановилась на секунду, затем он медленно вставил остроконечное перо в держатель и, наконец, поднял взгляд на дочь. Она словно столкнулась с каменной глыбой — настолько жёсткой, что ударная волна прошлась по всему телу и появилось ноющее давление во лбу.              — Думаешь, сыграла в детектива? — голос Смита прозвучал глубже и строже. — Если бы я хотел что-то скрыть, то не стал бы хранить это в архиве. Самое лучшее место для любых тайн — это собственный мозг.              — Ты… хотел, чтобы я узнала об этом?              — Я хотел, чтобы ты выросла достойным человеком. Всё остальное лежало у тебя под носом, это был лишь вопрос времени.              — И чего ты этим добился?              — Скоро я покажу тебе, — он снова взял перо и продолжил заполнять бумаги. — А теперь иди, займись своей работой.              Мэри не могла ослушаться отца — очередная запрограммированная деталь, вшитая под кожу. Эрвин видел, как под её стойкой оболочкой расползались трещины — он смог вскрыть ещё одну глубокую рану Мэри — Флок Форстер.              

***

      Благотворительное шоу было многоходовой циничной стратегией, а не жестом доброй воли Смита. Цирк не нуждался в продвижении или в отмывании и без того прекрасной репутации. Натура Эрвина благоговела, когда он имел власть над самым ценным — искренними эмоциями людей. И не важно, дарил он радость или сеял в сердцах страх.              Это была очередная проверка на адаптацию для каждого.              Смит видел, как Мэри металась. Он кинул её в условия нового стресса, чтобы внимательно наблюдать за устойчивостью её психики. А может, он просто преследовал какую-то иную цель и хотел добить её хрупкий разум.              Это всё было провокацией.               Сможет ли справиться Эрен со своей вспыльчивостью при детях? Сможет ли Леви проявить гибкость и обеспечить безопасность зрителям?              Это была проверка даже для цирка — сможет ли это место, созданное вселять ужас, временно перестроиться на производство неподдельной радости?              

***

      Время замедлилось, дни затянулись, а тренировки становились всё усерднее и усерднее. Все были словно на взводе — на репетициях творился, как обычно, настоящий хаос, но в обеденное время артисты были до неприличия молчаливы. Сил разговаривать не было ни у кого.              Кроме Флока.              Он присутствовал везде, где была Мэри, — ходил по пятам и всегда вклинивался в любой процесс. В этот раз он застал её на прогоне номера, который Леви должен был переделать на новый лад и внести весомые корректировки в программу выступления.              — Вы в курсе, что детям нужна сказка, а не фильм ужасов? — задал Форстер риторический вопрос. — Давайте добавим света, декорации нужны светлее и красочнее, сделайте конфетти, в конце концов. Превратите это жуткое место хотя бы на один вечер во что-то нормальное.              Последние слова он произносил, глядя на Мэри, точно предлагал ей самой надеть эту маску, и знал, что этим зацепит её. Флок умел искусно пробираться куда-то внутрь и переворачивать всё вверх дном, вытаскивать грязь наружу и заставлять захлёбываться в ней. Поэтому Мэри промолчала, в то время как Леви отстранённо сидел в первом ряду и просто смотрел в пустоту, не удосужив никого своим вниманием.              Но Форстер видел намного больше, чем показывал.              — Что ж, продолжим, — он достал список, и все мигом оживились.              Спрэг стояла на арене в милом розовом платье и с большим бантом на голове, который еле держался на единственной тонкой пряди волос. Рядом стояла Паучиха в разноцветных чулках, что изображали различных животных — наверное, это должно было выглядеть забавно.              — Ты очаровательна, — шепнула Паучиха, когда чуть склонилась к Спрэг.              Та лишь улыбнулась в ответ, распахнув большие голубые глаза, в которых читалась любовь. Несмотря на отталкивающую внешность, Спрэг была любимицей у всех. Человеком, которому, без сомнения, можно доверить любые секреты — ведь говорить она не умела. В этом и была её ценность: все выговаривались ей, зная, что секреты уйдут вместе с ней в могилу.              Твис и Твиг носились с декорациями, пока Пастрана командовала остальными процессами. Леви выглядел не на шутку поникшим — впервые. И никто не рисковал подходить к нему.              — Итак, — Флок оторвался от заметок, когда мимо проходил Эрен с новыми сценическими костюмами в руках. — Йегер, будь осторожнее с этой тканью. Она дороже, чем все твои бои в подземелье вместе взятые. Ах, да… прости. Я забыл, что тебе платили не деньгами, а похлопыванием по плечу и мнимой заботой.              Эрен замер, не веря своим ушам. Его глаза заполыхали, а пальцы впились в плотную ткань так, что костяшки побелели. Мэри увидела целую волну напряжения, которая росла в шатре и могла в любой момент взорвать это место. Флок бил по самому больному и был чертовски доволен собой.              — Эрен, — тихо произнесла Мэри.              — Давай, Эрен, к ноге! — тут же выпалил Форстер, указывая рукой на Мэри.              Это стало последней каплей. Йегер кинул всё на пол и рванул к Флоку, но не успел ничего сделать — Леви молниеносно вскочил с места и крепко схватил Эрена за шкирку.              — Ох, тренер, здравствуйте! — обратился Форстер к Аккерману специально слишком вычурно. — Вы очень вовремя, советую таким импульсивным артистам колоть витаминки, вдруг поможет.              Леви проигнорировал непрошенный совет и увёл Эрена с собой.              — Пусти! Я вмажу этому уроду, чтобы у него больше рот не открывался! — Эрен всё предпринимал безуспешные попытки вырваться, но мастерство силы Леви значительно превосходило ожидания.              — Успокойся, — Аккерман толкнул его на стул, где они были подальше от всех глаз. — Ты не понимаешь, что это провокация?              — Мне всё равно! Он должен ответить за свои слова…              — Да боже.              — И что теперь, будешь держать меня здесь вечно?              Леви скрестил руки и пристально уставился на неугомонного Йегера.              — А может, тебе врезать, и тогда успокоишься?              Эрен громко выдохнул и метнул взгляд на стоящую вдалеке Мэри — её образ наполнял его спокойствием, почти умиротворением. Это не проскочило мимо Леви — он почувствовал непривычную горечь во рту и необъяснимую колющую тяжесть в груди. Тогда Аккерман развернулся и поспешно ушёл с репетиции.              Леви направился в столовую, где заварил себе чай и сел на одинокую деревянную скамью. Было тихо. Только летний ветер мягко касался открытых участков кожи щекоткой. День был достаточно жаркий, но навес не пропускал солнечные лучи на стол. Леви крутил в руках горячую фарфоровую чашку — особенную. Он купил её с первых полученных денег в цирке, и она стала символом становления его личности, ведь в тот самый день он наконец-то приобрёл что-то своё.       

ВОСПОМИНАНИЕ

      Идеально застеленные кровати, блестящий чистый пол и запах хлорки — так выглядело чистилище в памяти Леви. Сухой спёртый воздух надоедливо свербел в носу и сушил глаза, отчего те часто чесались. Для Леви это место несло в себе одиночество и покорность. Ни у кого не было личных вещей, покупать что-то было под строгим запретом, как и любые человеческие потребности в досуге.              Однажды на задании снаружи Аккерман невзначай подобрал гладкий и плоский камень с незамысловатыми узорами. Ему показалось, что в этом есть какой-то смысл. Осознавая все риски, он решил пронести его в кулаке в свою камеру и спрятать под матрасом. Лишь изредка Леви доставал его среди ночи, чтобы просто подержать в ладони, почувствовать вес и саму материю. В холоде камня было что-то, заставляющее забыть о запахе пота и крови. Было что-то, вызывающее трепет и веру, — прикосновения. Как-то раз он даже провёл им по щеке, представляя, что это чья-то рука.              Глупость.              Леви совершил преступление, и в итоге его поймали при плановом обыске.              Один из надзирателей вывел его в центр общего зала, где обычно проходили тренировки. Леви сразу бросилась в глаза груда камней, которую рассыпали в другом конце помещения.              Аккерман догадался, что будет происходить дальше.              — Вы, как и эти камни, должны быть бездушными и твёрдыми, — громко заговорил надзиратель, чтобы все его услышали. — Вы, как и эти камни, должны быть лишь инструментом, несущим боль.              Мужчина махнул рукой, и больше дюжины человек стали хватать камни под ногами и кидать в Леви. Удары приходились по всему телу. Снова и снова. С каждым прилетевшим камнем кожа всё сильнее начинала гореть.              Леви стоял неподвижно, пока тёплые струйки крови пропитывали одежду и затекали в глаза, наполненные слезами. Во рту чувствовался металлический тошнотворный привкус. Ему приходилось сильно жмуриться в надежде, что это уменьшит боль при попадании в лицо. Разбитая голова гудела. Лоб, нос и подбородок щипало от многочисленных ран. Лишь ноги были менее чувствительные.              И только когда он потерял сознание от боли и рухнул, всем поступил приказ остановиться.              В стенах чистилища наказывали жестоко.              Аккерман долго оправлялся после случившегося. Ему кололи сильные обезболивающие и мощные седативные препараты, при этом заставляя дальше тренироваться и выполнять указания, когда он смог наконец-то встать на ноги. Он старался, несмотря на потерю концентрации и снижение зрения. Не обращал внимания на ноющие гематомы и сломанную челюсть. Наверное, он должен был возненавидеть камни после этого, но, напротив, сумел сохранить трепет к внешнему недоступному миру.              Леви, как сильный духом воин, пережил сотрясение головного мозга и трещины в рёбрах. Он до сих пор помнил адскую боль при каждом вдохе, пустые мысли и тошноту, что преследовала его потом долгие годы. Ему казалось, что он навсегда остался разбитым, как и его тело.       

КОНЕЦ ВОСПОМИНАНИЯ

      Леви поставил чашку на стол. Она уже была холодной — это напомнило ему о забытой привычке не пить горячий чай, когда в чистилище могли вырвать кипяток из рук и выплеснуть в лицо тем, кто отвлекался хоть на секунду.              В этот момент фарфор казался ему особенно хрупким — пальцы, способные сломать шею, сжимали его с неестественной осторожностью. Мелькнула мысль о Мэри — он ведь тоже считал её своей, похожей на чашку утончённостью, внешней красотой и внутренней хрупкостью.              Аккерман осознал, что теперь она не принадлежала ему. Он поднёс ладонь к груди и почувствовал ту же боль, как когда-то от тяжёлого крупного камня.               У него снова отняли самое ценное.       Фарфоровая чашка осталась на столе в одиночестве — Леви не стал забирать её, как символ всего, что он потерял.

***

             И снова бесконечные репетиции. На арене суетились фрики и Эрен в образе титана, Аккерман что-то причитал в своей излюбленной позе — скрестив руки. Мэри нервничала, впервые её концепция идеального руководителя трещала по швам — она не справлялась. Еще сильнее её выбивало из колеи то, что помощь Флока была всё-таки весомой. Он решал проблемы, которые и правда были головной болью. Но признавать ей это совсем не хотелось.              Она сидела перед сценой, такая холодная и неприступная, пока внутри бушевала какофония удушающих неприятных чувств.              Должна успеть. Должна всё успеть.              Рядом скрипнуло сидение.              — Вот, принцесса, — Флок протянул Мэри подписанный контракт, над которым та билась неделю. — Иногда всё решает не милое личико, а правильные связи.              Форстер наблюдал, как её щёки стали розоветь от ярости. Она молча выхватила бумаги, сложила их на колени и продолжила наблюдать за артистами.              — Ну чего ты губы надула? — он закинул локоть на спинку стула и сел вполоборота. — Давно ты выбиралась из цирка?              — Давно.              — Поэтому твои возможности и ограничены этим тряпьём вокруг.              Во всех вопросах Флок был эффективен благодаря его гибкости. А она будто засела в своём мире, где у неё есть хоть какое-то чувство значимости. Она боялась, что выйдет в свет и станет никому ненужной.              — И что, будешь дальше гордиться собой?              — Неблагодарная ты, — Флок изобразил лёгкую грусть и обиду. — Я же помогаю тебе увидеть все твои слабые стороны.              — Я тебя не просила о помощи.              — А твои глаза кричат об обратном, уж извини, — он наклонился ближе и обжёг щёку Мэри дыханием, нагло нарушая личные границы, но та даже не подумала отстраниться. — И я вижу, как ты мечешься. Вон тот цепной пёс скоро сломается при первом же триггере. Им правят чувства без рациональности. А тот хмурый уже давно сломался и больше не сможет залечить ни свои, ни уж тем более твои раны. Разве этого ты достойна?              Мэри сглотнула слюну, пытаясь унять подскочившее к горлу сердце. От его шёпота, от его губ около уха бежали мурашки по позвонкам и защекотали ладони. Смешанные чувства не давали покоя. Она испытывала раздражающую зависть к его умениям и ненавистное притяжение к его прямолинейности, которую он преподносил в своём стиле азарта и дерзости. Но каким бы отвратительным человеком он ни был, Флок был честен с ней.              Они знали друг друга всю жизнь. Дети богатых родителей вместе ходили на все мероприятия, на все праздники, пока в один момент Мэри не замкнулась и не перестала выходить за пределы цирка.              Она замкнулась из-за него.       

***

              Эрен всё-таки был прав. Он знал, что Мэри рано или поздно придёт и вернёт в его жизнь тот жалкий неуловимый смысл.              Она вошла молча в фургон и села на кровать, пока он рядом заваривал чай. Эрен улыбнулся, но не произнёс ни слова — слишком отчётливо понимал её молчание. Это была своего рода идиллия, вносящая уют в их взаимоотношения. Это было большой редкостью — иметь человека, который может считывать тебя на расстоянии без осуждения, глупых вопросов и надоедливых советов.              Они умели держать друг друга на плаву. Но Мэри осознавала, что когда-нибудь её спасательный круг сдуется и утонет вместе с ней.              — Будь всегда здесь, — с горечью произнесла она.              Эрен развернулся к ней в недоумении. Он услышал в этой просьбе какой-то глубокий неразгаданный смысл, что кольнул его едва заметно. Интуиция подсказывала ему спасаться и бежать со всех ног, в то время как сердце желало обратного. Её.              Ведомый чувствами никогда не станет выбирать.              Поздней ночью Эрен направился к Мэри по её приглашению. Перед этим он успел съездить в город и купить для неё подарок — золотой браслет. Все заработанные в цирке деньги он потратил, чтобы взять самую дорогую драгоценность. Бархатная красная коробка была припрятана у него в кармане, когда он воодушевлённо подходил к шатру.              Но не успел войти.              — Эрен, — вышел из-за угла Леви со взглядом, метающим молнии.              Пауза затянулась, будто каждый оценивал риски и просчитывал дальнейшие действия. Аккерман двинулся навстречу и, быстро преодолев расстояние вытянутой руки, дал Эрену под дых.              От неожиданности Йегер согнулся и не мог сделать вдох. Будто Леви вложил всю свою ненависть в этот удар и напрочь выбил весь воздух из лёгких.              Пространство сгущалось, а земля завибрировала под ногами. Эрен прокашлялся и наконец-то взглянул в глаза напротив — те, как громовые тучи, всё темнели. Но лицо Леви совсем не выражало эмоций, что нельзя было сказать про Йегера, который обрёл второе дыхание и тут же набросился с кулаками в ответ.              Завязалась потасовка.              На шум сбежался весь цирк, чтобы разобраться, что случилось. Мэри растерянно вышла из шатра и не могла поверить в развернувшееся представление: Эрен и Леви, вцепившиеся друг в друга, лежали на земле, в то время как остальные стояли вокруг них и что-то неразборчиво кричали.              Твис и Твиг скакали радостные рядом и смеялись, Спрэг стояла в ужасе со слезами на глазах, Паучиха ругалась и пыталась своими ногами расцепить их, но получалось тщетно. Моргот и вовсе наблюдал с каменным лицом, пока второе его лицо пряталось в ладонях.              Прекращать этот балаган пришла Пастрана, а следом — и Флок.              — С ума сошли? — закричала она, размахивая тряпкой.              Флок обошёл всех и встал рядом с Мэри, невзначай дотронувшись своим плечом её, чтобы завязать диалог.              — Боже, сделай же что-нибудь, Мэри, — сказал он с иронией.              — Что? — устало выдохнула она и демонстративно закатила глаза.              — Скажи им, что ты любишь двоих, — Форстер сразу повернул голову, чтобы не пропустить в её глазах ту самую эмоцию. — Может, хоть график посещения твоего шатра составят.              С каждым вдохом Мэри наполнял не кислород, а первобытная ярость. Её зрачки расширились, а щёки стали гореть и заливаться пунцовой краской. Она еле сдерживалась — ведь не могла дать ему то, чего он добивался всеми силами.              Но уже проиграла.              Никто не мог разнять тех, кто жадно бился за любовь.              Все разошлись только тогда, когда Леви и Эрен выдохнулись. Аккерман встал, отряхнулся, мимолётно посмотрел на Мэри и ушёл — без разборок и упрёков. Просто исчез. Йегер лежал на земле, пока Мэри не осталась с ним наедине.              — Я не стану делить тебя ни с кем, если нужно будет избавиться от Леви, то я избавлюсь, поверь.              — Ты забываешься, Эрен, — её губы дрогнули, и она отвела взгляд, возвращая себе самообладание. — Тебе напомнить, что ты даже превращаться будешь только тогда, когда я позволю?              — Мне не нужен облик титана, чтобы пытаться убить его снова и снова. Если он помеха нам, то его здесь не будет.              — Доброй ночи.              Мэри завершила диалог, что лезвием разрезал её изнутри. Снова то состояние тревоги поглотило её, стоило лишь скрыться от посторонних глаз. Голова кружилась, по телу разливалась крупная дрожь, а горячие вспотевшие ладони мерзко липли к лицу, когда она поправляла взъерошенные волосы.              Она знала, как управлять ситуацией. Всегда знала. Даже когда ей было десять, она умела заставлять взрослых слушаться и чувствовать вину. Сама же подчинялась только отцу. Но у неё всегда был контроль над остальными, она искусно добивалась всего, чего хотела.              Сейчас же всё разваливалось. Вдруг всё стало ненастоящим, даже она сама.              Ночь была мёртвой. Ветер больше не шевелил тряпичные флажки на шатрах, и больше не играла приглушённая музыка из чьего-то фургона. Ханджи сидела в лабораторной палатке, окружённая бутылками с образцами и бланками записей. Она настолько была увлечена процессом, что даже не посмотрела на Мэри, когда та вошла в палату.              — Ты не спишь, — спокойно произнесла она.              — Как и ты, — ответила Ханджи.              Мэри подошла ближе к забитому столу, на котором кипела своя жизнь под руководством измученной Зоэ.              — Хочу задать тебе вопрос.              — Слушаю, дорогая.              — Я ведь могу попросить тебя о чём угодно?              — Без сомнения.              Оперившись руками о стол, Мэри нависла над Ханджи и заговорила шёпотом.              — Кажется, я теряю контроль.              — Это уже интересно, — Ханджи наконец-то подняла уставшие глаза и поправила очки. — В чём именно?              — Над мыслями. Два человека заставляют меня чувствовать то, что я не хочу.              — Чтобы стало легче, избавься от одного.              — Они нужны мне оба.