Часть 10

      Когда Настя и Тарас, пусть и нетвердым, но быстрым шагом вернулись в деревню, огонь уже пожрал большую её часть. Дождь, заставший пару в лесу, обошел деревню стороной и не защитил ни стены, ни соломенные крыши. В плотном, дерущем горло дыму были едва различимы искаженные лица людей, покрытые пятнами черной сажи, появляющиеся и исчезающие, словно призраки. Их вёдра и кадушки давали лишь скудные залпы воды, неспособные потушить пожар — лишь дразнили его. Он отступал на мгновение и затем с новыми силами набрасывался на свою добычу и обгладывал её до черных, едва сохраняющих форму костей. Перепрыгивал, оседлав ветер, на соседнюю изгородь или крышу и обращал их в руины, а людей — в бегство.       Тарас и Настя огляделись. Участок не их, а сама деревня, казалось бы, достойна сожжения, но всё же их обоих коробила мысль, что эти люди могут погибнуть, да еще и такой страшной смертью.       Они пригнулись и пошли вперед по краю пожара, стараясь не терять друг друга из виду. Дым дезориентировал, мешал выбрать направление, запутывал мысли. Неясно было, за что хвататься, а шагнуть навстречу огню сквозь обжигающий кожу и легкие воздух казалось безумием. Что они вообще здесь делали, на что надеялись?       Тарас едва не споткнулся о маленькую Дашу, вынырнувшую ему под ноги из-за плотной завесы. Она кашляла, щурила слезящиеся от дыма глаза и прижимала к груди свою куколку, ставшую из-за слоя грязи такой же серой, как и её хозяйка. Тарас схватил девочку за руку и, окликнув Настю, передал ей. Настя опустилась перед Дашей на корточки, что-то спросила — Тарас не разобрал, а сама Даша ничего не ответила, лишь всхлипнула. По её щекам поползли грязные серые ручейки.       Настя и Тарас переглянулись. Хорошо бы Насте найти безопасное место и дождаться Тараса, хорошо бы Тарасу не лезть в самое пекло и вернуться к Насте — на том и порешили, не произнеся при этом ни звука. Настя покрепче схватила девочку и, покрутив головой, потащила её за собой. Тарас же перехватил свою трость и, пригнувшись, двинулся дальше, прикрывая рот и нос воротником шинели.       Несколько минут спустя он подловил и поймал за локоть какого-то мужчину, потянул его на себя, привлекая внимание.       — Где… вода? — спросил Тарас, кашляя. Если глаза слезились, то во рту наоборот, было невыносимо сухо, слова с трудом протискивались из горла.       Мужчина — это мог быть Федор Иванович, или его брат, или любой другой мужчина средних лет из деревни, а если напрячь память, так запросто и тот сумасшедший, что бродил по поезду и пугал пассажиров после аварии — мотнул головой куда-то позади себя и оттолкнул Тараса, чтобы не мешал. Подмышками у него вяло болтались две кошки, а может быть, и коты, но, судя по тому, с каким презрением одна из них взглянула на Тараса, он почему-то решил, что именно кошки.       Тарас позволил мужчине пройти мимо, а сам двинулся в указанном направлении, высматривая под ногами свободное ведро или что-то наподобие. Пытаться потушить уже загоревшиеся постройки было бессмысленно, но и просто стоять и смотреть было невозможно — не для того он вернулся.       Подгоняемый порывами ветра, дым успевал подрать горло и заполнить своими клубами мысли, прежде чем уносился в небо и рассеивался где-то там, среди утренних звезд. Среди треска и криков Тарас наконец различил голоса, особенно один — более громкий и визгливый, с нотками плохо скрываемой паники. Это был голос старосты, который силился руководить тушением пожара, но проигрывал ненасытному пламени, пожирающему его родной дом. Тарас ускорился, пошел прямо на звук, намереваясь или получить указания, или же начать раздавать их самому.       Староста повернулся, выхватил среди хаоса его лицо, присмотрелся, щурясь то ли от дыма, то ли от недоверия. Потом в несколько широких шагов преодолел расстояние до Тараса, схватил его за плечи, слегка встряхнул. Взгляд его, вот только что совершенно опустошенный, светился необъяснимым облегчением.       — Живой! Живой полицмейстер-то, братцы! Живой оказался!

***

      Часовня равнодушно глядела на погибающую деревню своими слепыми окнами, сохраняя вокруг себя тишину и спокойствие. Здесь, на разумном отдалении от пожара, должны были искать защиты у Бога старики и дети, но, на первый взгляд, не было никого.       Настя погладила Дашину ручку большим пальцем, ободряюще сжала её. Хотела бы она сказать, что спасла её, привела к матери или сёстрам, к кому-то близкому — но не могла.       — Вы ведь меня заберете, если что? — вдруг спросила Даша, заглянув Насте в глаза.       Настя вздрогнула.       — До этого не дойдет. Всё будет хорошо, скоро пожар потушат, — сказала она, хотя никакой уверенности у неё не было. Огонь распространился слишком далеко. Как — в голове не укладывалось, но дымило отовсюду.       Хоть бы что-нибудь осталось. А, впрочем, нет — хоть бы Тарас не пострадал — вот так.       Даша что-то пробормотала себе под нос, и Настя наклонилась пониже, прислушалась.       — Потушат… Потушат… Неужели потушат… — повторила девочка, но в этом не было никакой надежды, лишь обреченность.       Они вошли в часовню, и Настя усадила девочку на скамью — малышка сгорбилась, покрепче прижала к себе куклу и принялась раскачиваться из стороны в сторону, — а сама подошла к письменному столу. Книги священника раньше казались хоть и занятной, но совершенно случайной подборкой, но теперь связь с домом Романовых стала для Насти очевидной. Искал ли священник подтверждение теории о родстве с царской семьей, или же её опровержение? Спросить бы. Допросить бы их всех, да только как? И нужны ли ей в самом деле ответы? Интересно, где же та метрическая книга…       Дверь позади скрипнула, в церковь прошмыгнула и замерла на пороге девушка, очевидно, побывавшая в самой гуще пожара — изможденная и чумазая. Маруся.       Даша встретила её оживившимся взглядом, слабо улыбнулась, приветствуя.       — Анастасия? — в глазах Маруси, вместо привычной уже неприязни, Настя увидела искреннее удивление. — А где Тарас Петрович?       — Помогает тушить пожар, — осторожно ответила Настя. — А где все остальные? Я думала…       — Не пожар, а пожары, — уточнила Маруся, проходя вглубь часовни, к столу. — Где все — не знаю и знать не хочу. Главное, что вас действительно в доме не было, одним грехом меньше обойдется.       — Я же говорила, что не было, — подала голос Даша. — Ушли они, я же видела.       — Могли и вернуться, — пожала плечами Маруся.       — О чем вы говорите? — Настя нахмурилась.       — Ваш дом, вернее, бывший дом Степана, загорелся первым, — со вздохом сказала Маруся и склонилась над столом, изучая корешки книг. — Все думали, что вы были внутри. Крыша обрушилась, и… В общем, тела ведь никто и не искал. Думали, вы погибли, а значит, из столицы сюда прибыли бы большие проблемы.       — Но… откуда взялся пожар? — Настя воспроизвела в памяти обстановку внутри дома, хотя большую часть воспоминаний занимали кровать и запах запечёной курицы. Они ведь потушили весь свет, а уходя, загасили и единственную оставленную лампу. Если огонь разгорелся по их вине…       — Это Ваня. Он сказал, вы знакомы, — Маруся прервала ход её мысли, направив память в иное русло — к ночному визиту к Тарасу, пока тот был в беспамятстве, и к последующей встрече с Марусиным женихом, напавшим на неё на улице. — Мы с ним… повздорили, — Маруся, наконец, выудила одну из книг и сунула её подмышку. — Я и ляпнула, что свадьба ваша — от лукавого, и что Тарас Петрович всё равно моим будет. Да вы уж не гневайтесь, барышня, это я так, чтоб Ваня отвязался. Я думала, пойдет пить с горя, а он… Думал, видно, что если погибнет Тарас Петрович, то я смирюсь, останусь, — она горько рассмеялась. — Вот только мне уж всё равно. Гори оно всё огнём и будь проклято!       Даша вскочила на ноги, бросилась к Марусе и обняла её:       — Я с тобой!       Настя с трудом удержалась от того, чтобы не оторвать девочку от Марусиной юбки и не спрятать себе за спину. Жалость к судьбе девушки не могла перевесить инстинктивный страх перед её… безумием? Она только что пожелала смерти всем этим людям, ведь так?       — Пожаров несколько, вы сказали? — сглотнув сухую слюну, спросила Настя. — Что-то еще подожгли? Значит, хотели убить не только нас?       — Да. Огонь появился в нескольких местах, поэтому его и не смогли вовремя остановить. Дом Григория Ивановича тоже загорелся одним из первых, — Маруся бросила быстрый взгляд на Дашу, поджала губы. — И дом Василия, и Агафьи, и мой…       — И еще Антипа Петровича, — услужливо вставила Даша.       — О, да, — на серо-черном лице Маруси даже её желтоватые зубы теперь казались белыми и придавали улыбке сходство с животным оскалом. — И теперь мы уйдем отсюда. Наконец-то, — она обошла Настю и сделала еще один шаг к двери.       — Почему же вы раньше не сбежали? — быстро спросила Настя. — Зачем нужно было дожидаться… этого кошмара?       — Почему? — Маруся расхохоталась. — Почему же? Да бросьте, вы ведь всё давно поняли. Или нет? Так посмотрите, барышня! — она вытащила из-под мышки взятую книгу и раскрыла в случайном месте, ткнула пальцем в ровные мелкие строчки. — Романов Федор Михайлович, умер 15 августа 1884 года, а родился как… Белобородов Федор Михайлович! Урядник у вас где-то, в столице, может, встречали? А что — удобно! И с документами поможет, если что. Или вот машинист поезда вашего, хотите, найдем? Ах, где же он… Ну, да и черт с ним, не до того. Вот на последних поглядите, на Степана нашего с семейством! Сегодня как раз должны были бы хоронить Степана Романова, что стал Степаном… Плотниковым, ну надо же! Никакой фантазии… — она снова расхохоталась.       — У него свое дело теперь в столице, — с гордостью сказала Даша. — Обещал мне еще куколок сделать, сколько захочу.       Настя отшатнулась, словно книга превратилась в ушат ледяной воды, грозящей выплеснуться ей в лицо.       — Видите теперь? Они повсюду, барышня, — продолжила Маруся. —Наследничков оставили и свободны! Из-под земли достанут и вернут назад, если кто сбежать попытается, понимаете?       — Если будет, куда возвращать, — Даша, обнимая Марусю за талию, задрала голову, заглядывая ей в глаза в поисках одобрения. Маруся ласково погладила девочку по макушке.       — Так это была ты, — Настя поймала взгляд Даши и не уловила в нём ни капли сожаления.       Она хотела спросить зачем, но вопрос отпал сам собой. Яркое платье Дашиной куколки слегка виднелось под слоем серо-черной грязи. Они обе — и Маруся тоже — хотели таких простых вещей: ярких платьюшек и свободы.       Тогда она решила задать другой вопрос.       — Как?       Даша хлопнула ресницами.       — Так у дяди Вани взяла. Он умеет такую смесь делать, чтоб горело хорошо в любую погоду. Посмотрела, как он ваш дом поджигает, ну и…       — Смесь на скипидаре, верно?       — Верно, — Маруся ухмыльнулась. — Меня Федор Иваныч заставил тогда ту тряпицу отстирывать, что Тарас Петрович в лесу нашел. Ваня, обормот, уронил, пока призрака нашего снаряжал.       — Скелет Петра Петровича, — уточнила Настя.       Маруся вскинула брови, хмыкнула и кивнула:       — Степан куклу из его костей сделал, марионетку. Скрепил их там как-то меж собой, чтоб не рассыпались, он у нас мастер. А Ваня на дереве прятался и оттудова водил куклу туда-сюда, пока смесь не прогорит. Всё жаловался, что пропитка особая нужна, чтоб веревки не загорелись.       Настя открыла было рот, чтобы спросить еще что-то, но не успела.       — Так-так, — в дверях раздался грубый мужской голос, и в часовню вошел Иван.       В руке у него был топор с почерневшей от копоти рукоятью. За ним семенил священник, подслеповато щурясь и крутя головой. Заметив в руках у Маруси свою книгу, он нахмурился и похлопал Ивана по плечу. Иван дернулся, сбрасывая его руку, что-то рыкнул, и священник отступил.       Даша отпрянула к стене, вся сжалась в комок, слилась с тенью. Иван несколько секунд смотрел на Настю, не веря своим глазам. Затем хмыкнул, перевел взгляд на свою невесту, перехватил топор двумя руками и осклабился:       — Русенька, милая! Так и знал, что найду тебя здесь!