Часть 11

Венчается раб Божий Иван рабе Божией… Настя с трудом разлепила веки. Воспоминания о ее собственном венчании дурманили голову, смешивались с клубящейся в часовне дымкой и усиливали запах благовоний. В висках пульсировало, горло онемело – будто пальцы Ивана до сих пор сжимали его, перекрывая воздух. Но нет, теперь ничто не мешало ей вдыхать раскуренную траву – дурман-траву – полной грудью. Иван оставил её в покое. Оставил в живых. Как свидетельницу, конечно. …и Сына, и Святого Духа… Свидетельницу этого безумия. Которую, по окончании свадьбы, конечно же, заставят замолчать. Настя обвела мутным взглядом часовню. Стены искривлялись, и непонятно было, как высоко над ними был потолок, и почему пол медленно накренялся то в одну, то в другую сторону, и почему мебель не съезжала вслед за ним… Сама Настя тоже не падала – её руки были связаны за спиной той же веревкой, что притягивала её к спинке стула, обвиваясь вокруг груди. Если бы не она, Настя непременно сползла бы на пол. Её усадили сюда, как манекен – просто немыслимо. …мужем и женой… – Нет! Нет! Настя выхватила взглядом фигуру Маруси. Звонкая пощечина расцветала на её щеке, а кровь из разбитой губы смешивалась со слезами и стекала по подбородку. Волосы с левой стороны тоже были слипшимися от крови, а ноги подкашивались. Иван резким движеним вытер ей рот своим рукавом, стиснул пальцами щеки, подтянул к себе и присосался к её губам. Желудок у Насти перевернулся, подняв к горлу волну тошноты, в глазах потемнело. Она почувствовала на собственных губах жаркое дыхание, вдохнула пары перегара, рванулась в сторону, будто это не веревки удерживали её, а грубые мозолистые руки, будто она тоже не человек, а чья-то собственность, сосуд для вынашивания наследников – больных, несчастных, обреченных. Чтобы она смиренно приняла такое, для Насти пришлось бы раскурить втрое больше одурманивающих трав. Больше, чем священник подбросил сейчас в огонь, обдав душную часовню новой порцией сладковатого дыма. Его монотонный шепелявый голос тонул в нём, растворялся, звучал приглушенно и хрипло, пробирая до самых костей. В желудке не оказалось ничего, кроме горечи, которая теперь заполнила рот. Слёзы заволокли зрение. Настя зажмурилась, всхлипнула, медленно выдохнула и снова открыла глаза. – Ах ты тварь! Иван наотмашь ударил невесту, прижал руку к своему рту и тут же отнял, окровавленную, грязно выругался. Кровь за кровь. Настя не видела его лица, но видела, как безумное торжество в глазах Маруси сменилось безумным ужасом. Она попятилась, а он двинулся на неё, а когда она, не выдержав, развернулась и бросилась бежать – неуклюже, путаясь в дрожащих ногах, грязном подоле и дыме, — настиг её и повалил на пол, схватил за волосы и дернул на себя её повисшую было голову. – Негоже спать в первую ночь! – гаркнул он и снова дернул Марусю на себя. Очнувшись, та задохнулась, замычала, задергалась, но для того, чтобы освободиться, сил не хватало. Иван придавил её к полу, удерживал одной рукой, поливал её спину ядовитым смехом и копошился, развязывая свой пояс. Маруся извернулась и смогла пнуть Ивана ногой, выиграла себе еще несколько секунд, которыми никак не смогла воспользоваться и вновь оказалась подмятой под своего жениха. Настя рванулась со стула вперед, но лишь крепче сдавила себе грудь веревкой. Окликнула Ивана, но он не услышал, да и она сама не была уверена, что смогла протолкнуть через сухое горло хоть какой-то звук. Хотелось прекратить это, хотя бы зажмуриться, закрыть уши… Сделать хоть что-нибудь! Священник клевал носом, старательно выводя в метрической книге очередную бесчестную запись, словно вокруг не происходило ничего предосудительного. Как мог набожный человек допускать такое? Как мог участвовать в этом, проводить ритуалы, тщательно фиксировать их на бумаге? Сомневался ли он хоть раз, или же вправду верил в то, что делает? Верил, что когда-нибудь спасёт этим свою страну? В какой-то момент перо выпало из его дрожащей руки, покатилось по столу. Он попытался схватить его, поймать раз, другой, и сам повалился на стол, побежденный духотой и старостью, прямо на раскрытую книгу. Попытался подняться и не смог, глаза его закатились, и он забылся в беспамятстве. Иван снова выругался, а Настя заметалась взглядом по часовне, разыскивая последнего участника этого спектакля – Дашу. Неужели она всё это время была здесь, и её тоже заставили смотреть, быть свидетельницей этого насилия во всех его проявлениях? Ни Даши, ни её остывающего тела в часовне не было, и это принесло облегчение. Может быть, девочке удалось укрыться в тени и сбежать, может быть, она приведет помощь, может быть, Тарас... Тарас! Боже, если Иван до него доберется… Его надо предупредить! И тут Настя поймала в окне взгляд. Пронзительный взгляд больших серых глаз на перепачканном сажей лице, взгляд, полный боли и решимости. Даша прижала палец к губам, призывая к молчанию. Ее маленькая щуплая фигурка подтянулась, наполовину влезла в окно, дотянулась до письменного стола, схватила метрическую книгу и в два рывка выдернула её из-под тела священника. Тонкие ручки прижали книгу к груди, и девочка подалась назад. Окно заволокло дымом от благовоний, словно и не было Даши, а был лишь призрак, и тут в этом дыму вдруг промелькнуло что-то яркое. Словно звездочка упала с неба и влетела в окно, прокатилась по столу и упала на пол посреди часовни, посреди этого кошмара. Звезда и не думала гаснуть, наоборот, в комнатке становилось всё светлее. Коснувшись бумаги и книг, звездочка обратила их в огонь, который уже через пару мгновений растёкся по всей поверхности стола и принялся с жадностью облизывать всё, до чего мог дотянуться. Воздух заполнялся жаром и дымом – на этот раз настоящим, густым и еще более удушающим. Священник не шелохнулся, когда вспыхнули и тут же обуглились его редкие седые волосы, затем брови, ресницы. Не попытался сбить пламя с рукавов и воротника, не пошевелелил и пальцем, чтобы защитить свои книги, свою часовню, свою жизнь… Иван зарычал, когда Маруся сломала ему нос, но звук потонул в рёве огня, распробовавшего человеческую плоть. Настя в который раз рванулась из своего плена, ножка старого стула не выдержала и с треском сломалась, и стул вместе с Настей завалился набок. Основной удар пришелся в плечо, боль от него прострелила всю левую половину тела. Здесь, на полу, дышать стало легче, и Настя с удвоенной силой принялась выпутываться из веревок. Маруся ползла к двери, не заботясь о том, чтобы одернуть вниз юбки, и каждый её рывок грозил стать последним. За ней странными, деревянными движениями полз на четвереньках Иван, одной рукой сжимая топор. Каждый раз, когда он опирался на эту руку, топор угрожающе стучал о пол. Штаны и рубашка всё еще были при нём, и Настя на жалкое мгновение ощутила торжество, которое тут же угасло, задушенное отчаянием. Они все умрут здесь. От удушья, огня или топора – не всё ли равно, если она больше никогда, никогда не… Дверь с грохотом распахнулась, на мгновение разогнав дым, и в проёме угадался знакомый силуэт. Или Настя уже окончательно повредилась рассудком? Но нет – и сердце её пустилось вскачь, – знакомое лицо вновь вынырнуло из дымовой завесы. Он прижимал к носу и рту мокрую тряпку, так что видны были только глаза… Самые прекрасные глаза на свете. Тарас двигался резко, но сковано. Он наклонился к Марусе, подхватил её, рывком протащил ближе к двери и тут же выпустил из рук. Почувствовав близость свежего воздуха, Маруся зашлась благодарным кашлем и подтянула себя через порог. Взгляд Тараса заметался по часовне и, наконец, нашел Настю. Страх смешался с облегчением, обжег вены, ударил в голову – самая гремучая смесь, замешанная на любви. Он сделал шаг в её сторону и нахмурился, когда Настя предостерегающе замычала и мотнула головой. Где-то там, среди дыма, оставался Иван. Боковым зрением Тарас заметил взметнувшийся топор, отпрыгнул, взмахнув руками, коротко вскрикнул и припал на одно колено. Он стиснул зубы и поднялся, на чистом тщеславии, бросил быстрый взгляд на Настю, мол, пустяки. При других обстоятельствах он расправился бы с Иваном одной левой, но сейчас в чертовой часовне собралось одновременно слишком много “но”. В ушах у Насти сквозь рёв пламени и пульсацию крови прорвался воинственный вопль Ивана, предвкушающего расправу над нечаянным соперником. Тарас набрал побольше воздуха в грудь и шагнул навстречу. Подробности Настя разглядеть не могла, лишь понимала – два тяжелых тела, громко пыхтя, боролись друг с другом… и с огнём. Вот раздался стук, в котором Настя угадала удар топора о пол, затем сдавленный стон – чужой, не Тараса. Веревка наконец змеёй сползла с её плеч, и Настя выпуталась, едва не вывихнув себе большие пальцы. Она сорвала с рук перчатки, опасаясь, что потом придется снимать их вместе с кожей. Огонь облизал подол её юбки, но Настя засучила ногами и сбила пламя. Кожа горела, то ли от жаркого воздуха, то ли от прилившей к щекам крови. Между полом и дымом оставалось узкое пространство полупрозрачного воздуха, горячего, но пригодного для дыхания, и Настя поползла. Всё её естество рвалось к выходу, куда-то туда, за Марусей, но… Стараясь различить движения теней где-то там, впереди, она искала Тараса. Они обвенчались здесь, в этой самой часовне, вместе они и уйдут. Что-то попалось ей под руку – топор, и его лезвие на мгновение показалось Насте окровавленным, но то было лишь отражением всполохов. Она стиснула рукоять и двинулась дальше – туда, где две тени катались по полу среди огненных очагов. Она слышала звуки ударов, могла представить себе их силу и ту боль, что они должны были причинять, и не понимала, почему они до сих пор продолжаются? Насчет Тараса у нее сомнений не было, хоть с больной ногой, хоть без, но что за нечеловеская выносливость таилась в Иване, в этом поджаром молодом человеке? Пожалуй, именно нечеловеческая. Уж не черт ли сейчас управляет им так же, как сам Иван управлял своей костяной марионеткой? Да пусть бы и черт, хоть она в него и не верит. Тела двух мужчин, слившихся воедино, были едва различимы, и всё же Настя сразу узнала Тараса, и сердце у неё ёкнуло. Сейчас была его очередь оказаться внизу, и нога соперника что есть силы давила ему на больное колено. Тарас шипел сквозь стиснутые зубы. Иван боролся за свою жизнь, как загнанный в угол зверь, не собираясь отдавать её ненавистному чужаку слишком дешево. Глаза его горели безумием, он будто совсем не чувствовал боли, не боялся жара от пламени, а из его рта прорывался истерический смех вперемешку с утробным рычанием. Тяжесть топора придала Насте уверенности, хотя руки и дрожали, когда она, встав на колени, замахнулась им на правую сторону. На мгновение она засомневалась, подумала, что зря повернула его обухом вперед, и голову этого безумца стоило бы снести с плеч за все его злодеяния. И всё же… Она поймала взгляд Тараса, и её руки механически описали небольшую дугу и обрушили тяжесть топора на спину Ивана. Тот не вскрикнул, лишь охнул. Тарас сбросил его с себя, и тот свалился на бок бесформенной кучей и затих. Настя выронила топор и бросилась к Тарасу. Тот уже перекатился и поднялся на колени, вернее, по большей части на одной колено. Оттолкнувшись от пола, он встал на ноги и, согнувшись в три погибели, схватил Настю под локоть, а она вцепилась в Тараса другой рукой, и они потащили друг друга к выходу. Там, за пределами часовни, их ждал свежий, чистый, вкусный воздух – роскошь, которую в обычной жизни совсем не ценишь. Они ковыляли прочь от часовни, туда, где не чувствовался жар. У Насти легкие сотрясались от кашля, так что ребра трещали, глаза нещадно слезились, произошедшее отказывалось укладываться в голове. И всё же она чувствовала под пальцами грубую шерсть Тарасовской шинели, а значит, всё будет хорошо. Ведь Тарас никогда не опаздывает. Позади них раздался грохот – рухнула крыша, превращая часовню в руины. Тарас схватил её за плечи, и Настя подумала, что, наверное, он её сейчас поцелует – как и всегда, когда ему удавалось вытащить её из очередной передряги. И ей очень захотелось получить этот поцелуй, возможно, горько-пепельный, но всё же… Вместо этого Тарас задвинул её себе за спину, и Настя услышала его короткий вдох, а следом за ним щелчок взведенного курка. Прежде чем ворваться в горящую часовню, Тарас, конечно же, выбросил на землю пистолет, опасаясь, что тот взорвется. Сейчас этот пистолет смотрел точно ему в грудь, сжимаемый худенькой, в черных и красных подтеках, рукой Маруси. За юбку девушки цеплялась Даша и внимательно смотрела на Тараса своими колючими глазками. – Ну, и что делать будем? – неудачно прочистив горло, прохрипел Тарас. Конечно, после всего пережитого быть застреленным из собственного оружия… Настя попыталась обойти его, но он не позволил, дернув её обратно и прошипев ругательство уголком рта. Маруся склонила голову набок, помолчала несколько секунд, принимая решение. Свободной рукой погладила Дашу по голове, наклонилась и что-то прошептала ей. Девочка отлепилась от нее и метнулась в сторону леса. Сарафанчик у неё топорщился из-за спрятанной в карман книги. Тарас сильнее сжал Настину руку у себя за спиной, хотя со стороны казалось, что он и бровью не повёл. Маруся ухмыльнулась, отступила на пару шагов, пистолет у неё в руках не дрогнул. Через несколько секунд из леса появилась Даша, ведя под уздцы двух лошадей. Животные нервничали, дергали ушами и принюхивались к витавшей в воздухе гари, но девочку слушались, а она что-то нежно бормотала им и то и дело гладила по морде то одну, то другую. Маруся забрала у Даши одну из лошадей, лихо запрыгнула на неё и подтянула за собой девочку. Тарас сделал было шаг вперед, но пистолет вновь взметнулся ему навстречу. Даша устроилась позади, обняла Марусю за талию и прижалась к ней щекой, устало прикрыла глаза. – Обещайте не преследовать нас, господа Смолокуровы, и будем квиты. Маруся размахнулась и забросила пистолет далеко в сторону. Тарас с досадой проследил за ним взглядом. – О ней придется хорошо заботиться, – подала голос Настя у Тараса из-за плеча. Даша, маленький чертёнок, способна натворить бед. Тарас словно очнулся и наконец позволил Насте выйти и встать рядом с ним. Маруся с вызовом взглянула на Настю и, ничего не ответив, пустила свою лошадь вперед и вскоре скрылась за лесом. В последний момент Даша повернулась и быстро показала язык. Тарас и Настя остались одни, если не считать неприкаянную вторую лошадь, которая озадаченно смотрела вслед первой и била копытом по земле. Они потянулись друг к другу и столкнулись носами, так неловко это получилось, но всё же встретились и прижались друг к другу губами. Вот теперь все будет хорошо. – Домой? Или… – тихо спросила Настя, коротко обернувшись на догорающую часовню. Там, в руинах, остались погребены под пеплом тела двух не самых хороших людей, а в самой деревне, должно быть, предстоит еще долго разбирать завалы. – Домой, – прошептал Тарас и крепко обнял Настю. – Черт бы их всех тут побрал, а мы – домой. Они постояли еще несколько мгновений. Затем Настя сходила и подобрала пистолет, вернула его Тарасу, и тот с видимым облегчением убрал его в кобуру. Они кое-как забрались на лошадь, которая была явно не в восторге от двух всадников сразу, но довольно быстро смирилась. – Ничего, милая, потерпи, – ласково потрепал её по гриве Тарас. – Отблагодарю как следует, обещаю. Лошадь коротко заржала в ответ, мол, поймала на слове, и постепенно разгоняясь, затрусила прочь от часовни. Настя слегка откинулась назад, оперевшись Тарасу на грудь, уткнулась лицом ему в шею. От его одежды сильно пахло гарью, но ничего. – Мы… вот так просто уедем? Даже не верится, – тихо пробормотала она. – Уедем, но не просто, – поправил её Тарас. – Во-первых, мы вернем лошадь. После хорошей порции моркови, разумеется, – лошадь снова заржала, – во-вторых, на месте жителям уже ничем не поможешь. От деревни ничего не останется, спасать там нечего. Не верю я, что будут её восстанавливать, да оно и к лучшему… – И что же, они все разъедутся в разные стороны? Или переселятся на новое место? – Думаю, первое, – вздохнул Тарас. – Уверен, в хозяйстве не досчитаются намного больше, чем двух лошадей. – И книги у них теперь нет. Метрической. Даша её забрала, – задумчиво сказала Настя. – А значит, нет и записей, ни имён, ни фамилий тех, кто уже уехал… – Им стоит опасаться, – буркнул Тарас. – Как бы у нас по всей России не начались пожары, с человеческими жертвами. Они с Настей переглянулись, немного помолчали. Заговорили одновременно и договорились отслеживать подобные случаи, не пускать дело на самотек. Настя начала сыпать планами, и Тарас даже силился слушать, но… Усталость навалилась на него мертвым грузом. Одновременно заболело все: колено, горло, голова, даже зад, не привычный к подобным конным прогулкам. — Все, к черту все это, — вдруг заявила Настя. — Главное, что мы вместе! Тарас ушам своим не поверил. Может, уснул прямо верхом, и сейчас ещё и свалится с лошади? Он крепче прижал Настю к себе и молча кивнул, задев подбородком ее прическу. Пожалуй, да. Деревня и её жители теперь подождут, а для Тараса и, на удивление, для Насти, главным сейчас было вернуть друг друга домой.