Возвращение домой

　— Я вернулся. Улыбка — отнюдь! — не усталая. Воину соответствующая. Яркая, до самых ушей и такая искусно-фальшивая; а блики вдоволь плясали на подбитых морозом родных земель губах. Аякс улыбался, держась за перелом руки увесистой хваткой, пытаясь от взгляда младших — хотя бы от них! — скрыть то, что могло его образ пошатнуть. Ах, заживет скоро...! Было бы чему заживать. Родное тепло обдало щеки с мороза. Аякс лишь сощурился, да рассмеялся вполсилы, вторгаясь в стены своего детства. Давно он тут не был; кажется, что года три или четыре, а на деле... всего лишь битый месяц. Но близкие уж заскучать без него тут успели. 　　　Заскучать; 　　　заволноваться; 　　　подумать из раза в раз 　　　о том, о чем 　　　хотелось им меньше всего. Тевкр рвался за переломанную и сокрытую за шубой руку уцепиться вместе с Антоном да повиснуть, как на ёлке с подарками; а Тоня праведным взглядом вместе с матерью и отцом ждали от Аякса подробностей. О, весточка ведь быстро от Фонтейна до Снежной добралась первыми сводками «Паровой Птицы». И те уж совсем рвано и волнительно на Аякса смотрят — на его чуть фальшивую улыбку; на его отдаленные — чтобы слабости видно не было! — скрывающие прочь движения. 　— Ты... как? 　　　Первой спросила Тоня. 　— Покорял воды Фонтейна! Славный регион. Только без души, механическое всё, как они говорят — автоматизированное. А ещё...! Там абсолютно все игрушки заводные. Уловка должна сработать. Пусть уж младшие потоком вопросов и криков завалят; пусть взрослых от суматохи и новостей с Фонтейна отвлекут своим криком и воплями; своими расспросами. А там, гляди, и взрослые своего внутреннего ребёнка разбудят. 　— Покажи! 　— Ты привез нам их? И только не говори, что нет, потому что оставил их как образец для того самого Института Игрушек...! Антон и Тевкр бунтовали; цеплялись за Аякса, висли на нём, от души хохотали и улыбались. А сам юноша менее фальшиво лишь в ответ задирал уголки губ — всё-таки детская пора — самая искренняя. 　　　И мог ли он их разочаровать? 　　　Ни коим разом! Как и более взрослых членов семьи, что уловку собственного сына и брата раскололи в один момент. Отец лишь недовольно покашлял в ладонь, хватаясь за измученную болями голову; в то время как мать поддержала того за локоть, а Тоня... твердым нравом настояла вновь. 　— И поэтому ты не писал писем? Так долго выбирал игрушки? 　— Ах, прости-прости, сестрица...! Аякс виновато выставил одну руку, будто жестом пытаясь опустить поднявшиеся в негодующем удивлении брови сестры. И этой же рукой же ловко-ловко, как проворный лис, магическим будто бы образом вынул заводную игрушку. Пусть младшие пока что ей отвлекутся; пусть её треск заводного ключа отвлечёт их от более мрачных, взрослых вещей. 　— ...новый регион — новые противники, новые возможности и... кхм, новые горизонты, которые я должен был покорить! Но я в конце концов, здесь, хе-хе, хоть и немного подбит обстоятельствами. Улыбка Аякса вновь — надутая фальшь. Привык уж он скрывать боль, руку переломанную прятать под шубой, а блеск голубых глаз разжигался только в исключительных случаях. И пререкаться с ним, разоблачить пытаться — Тоня и матушка с отцом понимали это! — бесполезно было; как о стенку горох. На каждое их одно слово — Аякс найдёт десять. И никогда не скажет, что прыгал с головой в опасности и в чьей пасти успел побывать. Лучше уж перед другими похвастает; перед тем, кому до его благополучия — дела нет. 　　　Ведь эта маленькая ложь родным; 　　　блаженство лисье в красивых словах 　　　было их — его семьи — хоть каким-то 　　　шатким спокойствием. 　— Ты... прав. Тоня соглашается. Знает — бесполезно. Лишь уклончиво локти сжимает, отводит голубые глаза. И ближе подходит, не трогая больной руки, обнимает брата. 　　　А вместе с ними — и матушка, и младшие... 　　　и даже ворчливый отец. 　　　Главное — что он здесь; 　　　и вместе они разделяют тепло дома. Аякс лишь смешком разится, крепко-накрепко здоровой рукой смыкая этот большой, семейный круг. Теплый обруч; плотное кольцо. И улыбка его... искренне с кончиков губ срывается нелепо. Сама по себе — не заранее выученная гримаса; не подготовленное представление. 　— Обещаю, — чуть тише, не на на том рваном пафосе молвит Аякс, с которым любил бросать противникам сражения, — как отсижусь с вами, в десять раз больше писем напишу. Но не обещаю меньше влипать в передря...! Кхм, в конкуренцию на рынке продавцов игрушек! 　— Кстати, братец...! Наивный голосок Тевкра отвлекает Аякса от громких слов и теплых речей, что вертятся на его устах вместе с улыбкой и блеском голубых глаз. 　— А где твой глаз бога? Детская рука оттягивает под шубой подкладку мундира; именно там некогда теплился гидро глаз бога Аякса; именно там была сосредоточена часть его силы; его мечт и желаний; его стремлений и побед. Но Чайльд лишь ловко уходит от хватки брата, подхватывая того под руку. Аякс улыбался — вновь фальшиво, отвлекая детское любопытство прочь. 　— У моего верного товарища, — чуть тише и не так восторженно проронил тот, — он вернёт его чуть позже. Как должок. Легкий, едва сверкающий блеск струился от его голубых и глубоких, как океан, глаз. И Тевкр отступил, лишь послушно кивнув. 　— Снова какого-то нового Одноглазика вместе делаете? Ну и ладно! Всё равно узнаю...! 　— Ну-ну! Будет ещё. А пока давайте я расскажу, что ещё такого было в Фонтейне...! И Аякс, продолжая своё гнуть, лишь кивнул да заливисто рассмеялся. И его сердце — крепкое, острыми лезвиями закалённое — лишь забилось чуточку сильнее, словно оттаивая от налипших схваток и сражений. А перелом руки, кажется, даже сильнее ныть стал. Аякс чувствовал боль — выкручивающую, разящую и такую притягательную. Это делало его живым. И не только она, боль; но и то тепло, что окружало его в виде родных, бронзовых макушек. 　　　И Аякс закрывает глаза; 　　　млеет, наслаждается, говорит. 　　　Только вот... долгой ли будет 　　　вся эта блаженная монотонность?