Бездна и глаз бога

　　　В Бездне всегда темно. 　　　Что до каждого её уголка, 　　　что и до человеческих глубин. Кругом ни зги не видно, а холод до костей пробирает — до застрявшего кома в горле; до самой тишины. Он не мог всхлипнуть, не мог вздохнуть, не мог краешком одежд пошевелить даже — шумно; слишком шумно. И слишком страшно намек на существование подать. Аякс не знал, где он оказался. 　　　Но знал лишь одно — 　　　он обязан выжить. И мальчишка смотрит вокруг. Взгляд яснеет, обостряется слух. Руки до синяков на пальцах ржавый рыбацкий нож сжимают. Аяксу всё еще страшно, но лишь страх вёл его вперед. До тех пор вёл, пока местные чудовища не заставили его бежать. Всё в том же страхе — спасаться и бежать. 　　　Бежать, бежать, бежать... 　　　спасаться без боя, 　　　не драться, не возникать. Сесть и затихнуть. Дрожать, выставляя ржавое, тупое лезвие ножа вперед; глупо надеяться, что этот импульсивный порыв его спасёт. И глупо надеяться, что этот хлипкий нож спасёт от опасности. Вонзать ржавое лезвие с отчаянным криком куда-то меж ребер воздуха — вернее — пытаясь вонзить его. Надеяться, что спасение рядом где-то теплится; где-то рядом, кроме отчаянного желания жить... 　　　есть что-то ещё. 　　　И это «что-то ещё » не заставило себя ждать. 　— Детям здесь не место. 　　　И это было его спасением, 　　　если не дальнейшей судьбой. Ведь его амбиции, несмотря на детский, природный страх — не были не замечены ещё тогда, когда он провалился сквозь землю в самые лапы Бездны.

***

　　　Бездна перестала быть тёмной; 　　　а монстры перестали быть опасными. В руках у Аякса всё такой же нож — ржавый, тупой и ни на что не способный. Но не орудие красит воина, а то, как он с ним обращается. И даже этим в драках за жизнь бесполезным ножом — можно было одержать победу. Хаос и раздор, поселившиеся в нём, вели юношу вперед. Это был своеобразный механизм, где либо выживаешь ты, становясь сильнее, либо... перестаешь существовать. 　　　И оно же было своеобразным желанием одного; 　　　желанием жить. 　　　Желанием обрести силы, чтобы жить. И удары резво разрывают плоть. Всего-то три месяца, чтобы позабыть о том, что такое блеск и слёзы в глазах. Всего три месяца, чтобы позабыть о том, что ты когда-то боялся. Всего лишь три месяца, чтобы потерять чистоту сердца. И страх. И обрести взамен кое-что ещё — силу. Аякс лишь сжимает до боли кулаки. Прекрасное явление её ощущать — боль — сразу чувствуешь, что ты жив; 　　　что ты и м е е ш ь право жить. И повергнутый монстр темных чертогов лишь рассыпается на белую, как снег, метель. Вихри недолго кружат в воздухе и озаряются светом. Вскоре всё гаснет. Как и положено Бездне — снова темно; снова ни зги не видно, и даже вперед протянутых за победой пальцев. Но рука мальчишки сильнее нож сжимает — и это не его главное оружие. Главное оружие — он. И его через бой и собственный страх полученная сила. Сила, что корнями ползёт липкой, тёмной патокой из самых глубин Бездны. 　　　Это то, что станет его новой судьбой. И чёрные, как смоль, воспоминания, лишь будут напоминанием о том, как простой мальчишка с амбициями прочь от рутины уйти... готов своей силой перевернуть этот мир. 　　　И Аякс ступает вперёд. Его ждёт Снежная, заплаканные глаза матери и младших. Его ждут дома, у теплого камина, средь сладких зимних яблок и вкусной рыбы. Его просто ждут, а вот он 　　　ждёт лишь тормошащих душу боев; 　　　ждет возможности выпорхнуть птицей 　　　от рутины прочь; 　　　от монотонности дней. 　　　Туда, где будут зажигаться искры боя; 　　　туда, где хаос будет под его эгидой. О, неужели Бездна и впрямь заметила его амбиции и сделала ему подарок на всю жизнь? Но и Боги тоже следили за ним; и от них никуда не делась прочь его мальчишеская прыть. Ведь на снегу — вместе с каплями крови и ржавым, отцовским ножом... 　　　ярким, водянисто-синим цветом горел его глаз бога.