Вынужденная потеря

Леска натягивалась, словно тетива. Звенела, барахталась да тянула за собой удочку. Рыжеволосый мальчишка лишь с неподдельным очарованием глазах неумело хватает ту, резко на себя тянет, а потом — как плюхается на пятую точку да испуганно смотрит, как подо льдом барахтается большая рыбина. А от лески — потопленный с прозрачной этой ниткой крючок. 　　　И никакого улова, разумеется. 　— Терпение, Аякс. Голос отца был суров. Теплотой он почти не отличался. Но Аякс знал — всё не то, чем кажется. Жизнь в Снежной учила его этому. И даже огромная трещина во льду — может быть безопасна; а тишь лесов и заснеженных степей — несет собой опасность. Прямо как затишье перед бурей. Вот так вот и отец. Суровый, но справедливый человек, которой дарил своему третьему сыну детство. Пытался, вернее, как мог. 　　　И в своем собственном понимании, разумеется. 　　　Ведь могут ли иначе родители о своих детях, а? 　— Иди да хворосту принеси, сын. Костер разведем. Не домой же идти, чтобы согреться? Снежная поистине сурова, Аякс. Поэтому будь аккуратней. Нож возьми. Мой, рыбацкий. Знаю, ты боишься даже метели. 　— Бегу! И ничего я не боюсь... Честно! И пробегаясь вдоль снегов, словно маленький и пушистый лис, Аякс после себя оставлял следы да разглядывал их с восхищением. Красивые, прозрачные, белые. Будто волшебные. А потом уже из-за детского любопытства на другое переключался, ломая задубелые от морозов ветки. Ломал с таким очарованием, словно это никогда не повторится более. 　　　Словно он потеряет вот-вот совсем что-то важное. 　　　И эту рыбалку; 　　　и эти лески с крючками; 　　　и костер у лунки с мерзлой водой; 　　　да и снег те волшебные следы заметет. Он потерял привычную монотонность будних дней, в кармане с того момента пряча тот самый отцовский, рыбацкий нож. И за три судьбоносных дня, растянувшиеся на три месяца — нож лишь проржавел. Как и сам Аякс, пожалуй, не станет уже тем прежним ребенком, что подобно снегирю грелся разожженным хворостом, да нелепо тянул за леску, чтобы поймать свой первый улов трясущимися руками. 　　　Он потерял детство. 　　　И потеря эта — вынужденная. Переложенные мечты на ребенка — не оправдались. Лишь сломали Аякса. И поэтому истории о храбрых путешественниках и горах сокровищ — лишь лезвием ржавого ножа ранили сердце. И Аякс, собирая волю в кулак, пытался доказать обратное. В историях, пересказанных ему не единожды отцом — не было место страху. 　　Как и не было места теперь в его сердце чему-то более беззаботному.

***

Леска натягивалась, словно тетива. Звенела, барахталась да тянула за собой удочку. И теперь уже возмужалый юноша ловко держал ту, сильными пальцами подтягивая леску к себе. Легко, умело и главное — непринужденно. Руки не дрожали, а рыба... 　　　...уже не была столь долгожданным трофеем. 　— Завтра уезжаешь, сынок? Ах, это ласковое «сынок» звучит почему-то именно сейчас. И уже Тарталье — Одиннадцатому из Фатуи — почему-то режет слух. Но юноша виду не подает — улыбается наигранно, смеется в аккомпанемент. Да лишь кивает, доставая рыбину с крючка, когда та отчаянно пыталась соскочить, ища спасение и разбавленный в талой воде воздух. 　— Да, отец. Служба. Некогда чаи распивать. И ты же знаешь, что я вас с матушкой всегда рад видеть, как и младших. Рад, конечно, семья ведь, какой бы она ни была — семья. Только вот... что-то в горле у Чайльда застревает. Как огромная, острая кость с большущей рыбины — вдохнуть не дает. И застревает та тогда, когда он представляет Тоню, Антона и Тевкра. Счастливые, беззаботные. Из мечт своих детских не вылезают — поистине ничем не обремененные и ни о чем не волнующиеся души. И это было тем, что Аякс старался защищать. То, чего он не смог защитить когда-то в самом себе. 　　　То, что его слишком рано сделало взрослым. 　　　И это была не столько Бездна, 　　　сколько чужие мечты, затмившие его собственные. 　— Я пойду, сынок. Слишком стар стал. И головные боли мучают. Приходи домой к ужину. Я передам Антону и Тевкру, что ты вернешься с большим уловом для них. Тоня тоже будет ждать. Обязательно. 　— Конечно... отец. И теплая улыбка ложится на его, Аякса, губы. Неподдельная уже, не столь наигранная и фальшивая, с которой он почти всю свою жизнь не расставался. А искренняя, не лишенная изнеженной детскости. И с оттенком тонкой, почти что незаметной ностальгии. Почему-то. 　　　Возможно, потери никогда и не вернуть, да и нужно ли? Даже если бы была возможность... Чайльд Тарталья не стал бы за этим гнаться. Это сражение, которое он проиграл ещё тогда, когда Бездна смотрела в его голубые глаза. А поражения — что воину, что путешественнику — нужно принимать с достоинством. 　　　Но вот Аякс... он попытался бы взять реванш.