Сталь и хаос

Настоящий воин, как говорят, — в страхе, словно сталь, закален. И тому ничего страшного не сыскать: будь то источник столь дьявольских сил, будь то даже собственная могила, вырытая своим же оружием. И настолько ли плох Глаз Порчи? Подарок от Крио Архонта — никак иначе, некий символ и орден силы. И от очей её, Царицы, яхонтовых, что блестят снежностью кристальной — Чайльд убегать не смел. Хоть и суровы нравы что Снежной, что Царицы — он восхвалял в них именно этот столь воинский, крепкий нрав. 　　　　И таким стремился быть, зная… 　　　　Что хаос внутри него — иного и не говорил. Одиннадцатого не пугало ни разу, что однажды достигнет тот своего предела — того самого сладкого предела силы, что сломает не вокруг него врагов, а его самого. И вопроса он себе не задавал, разумеется, никогда — а что будет, если он сам себе и своему источнику сил даст слабину, проиграет? Ведь мысли, что душат каждую косточку и извилину и в бою покоя не дают… 　　　　Не для него. 　　　　Тарталья привык быть хаосом. 　　　　И о последствиях чаще всего — просто не думать. 　　　　И не думать вообще. Ведь оставить эти бесполезные мысли, что скребли черепушку, казалось ему самой неподдельной истиной. 　　　Ведь это то сражение, которое… он выиграть до сих пор не смог. Ведь хаос в венах покоя не дает, плещется лишь боя ради, услады той самой, что приносит поле брани и сотни поверженных до жадности боя врагов, не так ли? 　　　　Но ответа тот не знал. Знал только то, что сила, определенно, ему нужна. Чем больше — тем лучше. Другого не дано. Глаз Порчи, бездны еретические учения и разного рода сомнительные вещи не пугали его. Наоборот — металось гидро пылкое в нем яростнее и несноснее, желая заполучить все силы мира. 　　　　И не важно, даже если это 　　　　сломает его. Судьба ли так звездами предрекла? А может, и сама бездна молвила о хаосе внутри него, взращивая столь неудержимые его зерна? Но как ни назови одно и другое, истина для Чайльда всегда была одна; и смысл для него — сражения, а музыка — мечей звон. Но Тарталья и представить не мог, как опасна Порча. Или же просто не хотел, считая, что — всё тому по силам? И оттого самому себе проиграть — позволить он не мог. В пылу боя не оставить после себя пепел, не перегореть бы огоньком в момент. И не улетучиться слабой, легкой пылью в одночасье вон из Тейвата, оставив свою семью одну — с этим солёным горем наедине. Это единственная, пожалуй, слабость была, что душила хлеще когтей бездны и глаза порчи на его одеждах. Тарталья усмехается лишь — странная привычка смеяться всему в лицо. Но кто остановит его, когда Глаз Порчи совсем верх возьмет? Когда беззащитным станет разум юношеский, что честолюбием и гордостью наполнен? Что только на хаос способен, на бесчинства, азарта горделивого ради? 　　　　Ответ один: только он сам. 　　　　И именно поэтому силы терять он не мог. 　　　　Даже столь убийственной в порыве боя для него. Но увидит ли Чайльд однажды тот самый свет, что станет для него не бездной… 　　　　а спасением? Одиннадцатый знал только одно; знал, как сильна порча, какие лапы у нее когтистые. Для Чайльда Тартальи, кажется, не существовало иных схваток. И другого он сейчас не хотел; о другом он сейчас и не думал. На данный момент у Чайльда нет страха, есть только одна забвенная в рыжей его макушке догма: 　　　　Всё или ничего. 　　　　Таков уж хаос внутри него. 　　　　Такова уж суть его. 　　　　Он лишь усмехается. Снова. 　　　　Знает, что проиграть себе не может. 　　　　А выиграть — тем более.