Новогодние ночи Драконьего Хребта

Ночи на драконьем хребте — опасные, холодные. Наизнанку выворачивающие неподготовленные души. Засни ненадолго… И насмерть только сгинешь, замёрзнешь, сожранный намертво морозной стужей. Однако ему, Тарталье, всё нипочем — только меховой тулуп прихватил. 　　　　　　　　　　　　　Так — на всякий случай! Ведь чует его душа — трепещет и трепещет, что вот-вот из родной Снежной придет тому заветное письмо. Где Тоня ласково просит очертя головы не бросаться в драки, где она, любимая сестра, также заботливо просит одеваться потеплее — знает, что на Драконьем Хребте ночи опасные и холодные. 　И Аякс мигом длинную шубу накидывает — только на плечи. Ёрничает. Важно ему чувствовать этот пронзающий холод, эти снежинки льда, которые ласковой поступью гуляют по рукам и открытому животу — только ведь через щекочущее нутро ощущения чувствуешь себя живым? 　　　　　Одиннадцатый смеется, разжигая подле теплый костёр. И Антон с Тевкром напишут ему непременно тоже — он уверен в том. И попросят они новых новогодних игрушек… И чудес. Чтобы скорее, как можно скорее, старший и любимый братец Аякс был бы вот-вот — рядышком! А тем временем ночи на Хребте — холоднее, безжалостнее. Веет одиночеством, скукой — даже лишний хиличурл не пробежит, дабы как следует получить трепку! 　　　　　　　　　Оно и к лучшему — может ли такое быть? Чайльд снег отбивает носком сапога — скрипучий и при этом мягкий, словно одеяло. В руку зачерпывает, жмет — лепится хорошо. Самое время… Самому себе напомнить о доме — закрыть внутри себя дыру одиночества снежным комом — он не растает. Слишком уж холодно; слишком уж рыжину инеем узорчатым моросит. Одним, вторым и вот наконец перед ним, Тартальей, — в ряд по росту несколько снеговиков. Но каждому не хватало чего-то живого. Тех самых деталей, которые бы чудесным образом из комочков снега сотворили парочку… товарищей? Родных? Близких? 　　　Еще кого-то, кто слушал бы резкий с хитринкой лисьей голос? 　«Нелепость!» — с усмешкой незлой думает Тарталья, втыкая последнему снеговику пару веток в руки, словно нелепый меч в детский руках. И в рыжей голове — в этой безрассудной макушке — шальная мысль, словно пуля, пролетает: Тевкр и Антон, вместе с ними Тоня и он, Аякс, резвится, не слушая младшей сестры. Словно он сам одногодка малых своих братцев. И палкой почти такой же, как в снеговиках рядом с ним — гонит невинного зайца по льду. 　— Я… И лишь усмешка на лице Предвестника мелькает, словно вот-вот треснувший мороз на губах, когда улыбнёшься чуть шире, когда хладое одиночество — из пут своих не выпускает, а лишь ласкает с омерзительным трепетом — по макушке, да по этой маске. И глаза-океаны на снеговиков смотрят-смотрят пронзительно, внимательное, они — словно семья, словно вот-вот… В огнях елка вспыхнет, подарки и даже огненная вода — всё расцветет и погаснет только к утру. И желание… Непременно желание загадать не забыть нужно! Прямо в полночь, с трепетом детским закрыв глаза. 　«Я…» — а что он? В голове ворохом снежинок и борьбы только в водовороте мешаются слова — скучаю, люблю, не оставлю, скоро приеду и… 　— Я обязательно выиграю! У всего и всех, с чем встречусь. Тарталья — Одиннадцатый Предвестник — столь безжалостный клинок её, Царицы, руках, что холодам закален, что в битвах — острое лезвие. И он, Тарталья, обязательно победит — обстоятельства, сердца богов, километры суши и морей; победит — непогоду, невзгоды и… 　　　　Горизонта черту, что отделяет не Тарталью, а именно Аякса… 　　　　　　　　　　　　　　　　　От близких. От самых любимых. 　　　　　　　　　　　　　　　　　Долгожданных. 　　　　　　　　　　　　　　　　　От его, Аякса, — путеводных звёзд. А ночи на драконьем хребте — по-прежнему опасные, холодные. Наизнанку выворачивающие и до того одинокую душу Предвестника.