Секреты в октябре

6.

«Многие не представляют, как много человек может спрятать в себе, если слишком долго учился молчать.»

***

— Да наплюй, Джеймс! — развел руками Бродяга три дня назад. — Что ты в неё так вцепился…       Джеймс тогда ответил какую-то банальщину, по типу: «Я люблю её», чтобы отмахнуться от навязчивой идеи друга впихнуть ему очередную девчонку, согласную на всё, что бы он не предложил. Но он на самом деле любил Лили Эванс. Ту самую Лили Эванс, которая согласилась идти на бал с Уолтером Картером. Когтевранец, из которого хотелось выпотрошить всю дурь, чтобы даже думать в её сторону не смел.       Поттер тогда вспылил, едва не набив ему морду. И набил бы, если бы не появившийся рядом катализатор с огненно-рыжими волосами. Лили впервые в жизни дала ему пощечину, заявив, что не имеет никакого права вмешиваться в её личную жизнь.       И была, чёрт побери, права. Он не имел никакого права. Она не была его девушкой.       Кем была для него Лили? Любовью всей жизни, определенно. Но на деле?       Подругой? Однокурсницей? Скорее, второй вариант. Из всей компании Мародеров, Эванс дружила исключительно с Римусом, периодически помогая с уроками Петтигрю по доброте душевной. А он? У них не было никаких точек соприкосновения, но Джеймс всё равно терпел крушение каждый раз, когда видел её.       Для Лили всё было не так, когда он задавал разумный вопрос: «почему нет?». Ответ был простым: «Ты мне просто не нравишься».       Так было всегда. Год за годом, раз за разом. Ситуация становилась болезненной, и вот, три дня назад, достигла своего апогея.       Пощечина. Гнев. Выкуренная сигарета возле трибун Квиддичного поля.       И помощь, пришедшая откуда не ждали.

***

      Дождь хлестал по щекам, пока Поттер курил, всматриваясь в пасмурное небо. Очки давно покрылись каплями дождя, а волосы превратились в мокрое гнездо, пока дрожащие руки продолжали делать рваные затяжки. Щека горела от удара и, наверняка, стала красной с проявившимися следами от тонких пальцев.       Друзья за ним не пошли. Знали, что сейчас лучше не стоит, хотя Блэк порывался вслед за ним.       Он курил, считая выпущенные затяжки без удовольствия. Думал. Думал. Думал…       Пока в один миг на его спину не перестал капать дождь. Подняв голову вверх, Джеймс Поттер подумал, что ему мерещится.       Серьезно. Он снял очки, протер их о насквозь мокрую кофту, затем глупо моргнул четыре раза, нахмурив брови. Девушка с зонтиком никуда не исчезла.       — Увидела тебя в окно, — произнесла она. — Выброси эту дрянь изо рта, Поттер.       Он усмехнулся, делая еще одну затяжку.       — И выперлась в такую погоду, чтобы снять с меня баллы за курение, Блэк? Чего тебе надо?       — Мне не нравится, когда чистокровные готовы биться в истерике из-за грязнокровок.       Эстелла стояла, словно статуя — ровно, спокойно, по-слизерински безупречно, несмотря на ветер, что бил в лицо. Черный зонт колыхался в её руке, защищая обоих от ледяных струй дождя, и Поттеру это жутко не нравилось.       Как будто она решила укрыть его от самого позора.       — Истерика? — хмыкнул он, с силой выдыхая дым. — Ты называешь это истерикой?       — Ну, ты ведь действительно выглядишь, как мальчишка, у которого отняли игрушку. Глупо, Поттер. Ты в самом деле думал, что если долго и упорно бегать за Эванс, то она вдруг проснётся однажды утром с надписью «люблю Джеймса Поттера» на лбу?       Он зло прищурился.       — Беги обратно к своим гадюкам, Блэк. Или ты теперь исповедуешь милосердие в дождь?       — О, дорогуша, милосердие — это не по моей части, — её губы скривились. — Удивительно, на что ты себя тратишь. Чистокровный волшебник с запредельным самомнением готов превратиться в коврик ради девчонки, которую половина магического мира бы не подпустила к семейному столу. Трогательно. И омерзительно.       Он вздрогнул. Метко. Как кинжал между рёбер.       — Приятно слышать. Прямо-таки потеплело на душе. Спасибо, Блэк. Обогрела. — Джеймс резко выбросил окурок на мокрую землю, притопнув подошвой кед. — Я, кажется, уже говорил тебе, чтобы ты не смела…       — Да не в этом дело, Поттер! — взорвалась она, закрывая зонт, будто тот мешал драматургии. Теперь дождь лился и на неё, обрамляя лицо тяжёлыми каплями, которые тонули в ресницах. — Ты бежишь за человеком, который не хочет, чтобы за ним бежали. Ты держишься за идею, а не за Эванс.       Он отшатнулся, глядя на неё как на сумасшедшую.       — Это ты сейчас меня учишь любить?       — Да, — совершенно серьёзно сказала она. — Потому что, в отличие от тебя, я знаю, когда пора отпустить.       Они молчали. Ливень стучал по траве, в воздухе повис пар от их дыхания, напряжение резало пространство между ними.       — А ещё, — добавила она мягче, — я знаю, что ты не такой идиот, каким хочешь казаться. Ты просто обидчивый, гордый и с раздутым спасательным комплексом.       — Очаровательно, — Он закатил глаза. — Скажи это ещё раз — и я прямо тут разрыдаюсь в траву. Или ты принесла и платочек?       — Нет. Но могу дать пощёчину. Вторую. Вдруг до тебя хоть что-то дойдёт.       — Господи, — пробормотал он, прикрывая лицо рукой. — Я реально стою посреди дождя, споря с тобой, как в каком-то гребанном романе для девочек.       — Да. А теперь пошли. Я не хочу, чтобы ты умер от соплей и геройства прямо на моих глазах, мне еще вам зелье варить.       Она протянула руку, как будто это был договор: не дружба, не спасение — но что-то промежуточное. Просто шанс не быть в одиночестве, когда вокруг всё рушится.       Он колебался. Минуту, две. Дождь продолжал стучать по голове, будто пытаясь сказать, что все это похоже на сюрреализм.       Еще секунда, две, три, четыре…              Джеймс закрыл глаза.       Потом вздохнул, схватил её за пальцы — и поднялся на ноги.       — Ладно, Блэк. Сегодня ты выигрываешь.       — Я всегда выигрываю, Поттер.

***

      Разумеется, Поттер первым делом рассказал об этой ситуации Бродяге, заявившись на порог родной гостиной. Тот не поверил ни единому слову. Джеймсу и самому показалось, что он это придумал. Не могло всё это произойти наяву — возможно, только во сне — но нет. Он отчетливо помнил эту картину: хлещущий дождь, сигарета в каплях, заляпанные водой очки и она — тонкая, аристократичная фигура с зонтом и туго заколотыми волосами. Бродяга поверил спустя час — слишком убедительным был друг, а волосы его были похожи на черную мочалку. Собственно, как и весь Поттер, воняющий сигаретным дымом. Но Блэк, что стало еще большим удивлением, не рассердился на сестру, называя ту не иначе, как «слизеринская подлая гадина». Нет. Он поступил по-другому. В своём репертуаре.

***

      — Ты больной? — Сириус смотрел так, будто Джеймс только что признался, что женится на слизняке. — Ты хочешь сказать, моя сестра сама подошла к тебе под дождём? С зонтом? Как в идиотских романах?       — Ты можешь не верить, — мрачно отозвался Джеймс, выжимая волосы полотенцем. — Но у меня был выбор: слушать её или стоять и дохнуть под дождём. Я выбрал меньшее зло.       — Серьёзно, Поттер, ты уверен, что тебе не прилетело бладжером в голову? Или ты умер, а затем воскрес, раз несешь такое?       — Я жив. Сильнее, чем когда-либо, — фыркнул Джеймс, бросая мокрое полотенце на диван. — И к твоему сведению, твоей сестре понравилось поливать меня моралью. Видимо, семейное.       Сириус задумался, потом губы его скривились в ухмылке, чертовски знакомой и подозрительной.       — Слабо её приручить?       — Чего? — Поттер замер. — Ты окончательно отбил голову?       — Не буквально, тупица, — Сириус хлопнул его по плечу. — Ты весь извёлся из-за Лили. Так переключись. Заставь Эстеллу, эту слизеринскую королеву идиотизма и надменности, доверять тебе. Ну, или хотя бы выносить тебя без яда в голосе. Заодно — ревность, эмоции, старый добрый хаос. Весело будет.       Джеймс смотрел на него, как на сумасшедшего:       — У меня есть теория, что мяч реально пробил тебе череп. Проверим?       — А у меня есть теория, что ты трус, — поддел Сириус, вытягивая руку. — Так что: если приручишь — метла моя твоя на три месяца. Проигравший дефилирует в юбке Макдональд.       — Бродяга…       — Брось, весело будет. И да, я знаю, что уже победил, — многозначительно сказал Блэк, улыбаясь так, как будто уже продал душу за этот спор. — С удовольствием посмотрю на твою задницу в юбке.

***

      Поттер согласился. Срок установили до бала в честь Хэллоуина. У Джеймса был месяц.       Для Сириуса, разумеется, это новый шанс повеселиться, фарс, азарт, риск… Всё, что так нравилось Блэку. И нравилось Джеймсу. Ведь они — похожи. Братья, верно?       Конечно, да. Поэтому, Поттер разрабатывал новый план для этой шалости и азарта.       Во-первых, кто Джеймс Поттер такой, что у него не может получиться такая ерунда? Плевое дело!       А во-вторых, это действительно могло принести ему удачу.       Не то, чтобы Джеймсу была до ужаса нужна метла Сириуса. Конечно же, нет. Он клянчил её у него просто на один пролёт, как часто заведено у друзей. Новый «Нимбус-1992» был и у Джеймса, но азарт взял своё. Да и к тому же, это действительно могло положительно сказаться на бестолковом положении с Лили Эванс.       Всё-таки был у Блэков какой-то свой шарм. Глупо было это отрицать. Невооруженным глазом этого не видно, но разговаривая с ними по отдельности, с легкостью можно было заметить — они говорят почти одно и то же.       Эстелла сказала, что если вечно бегать за Лили, она не проснется утром с надписью на лбу: «Люблю Поттера», а Сириус дополнил контекстом: «Хочешь внимания, сделай вид, что тебе плевать».       И это имело свой смысл.       С того дня Джеймс Поттер начал наблюдать. Украдкой, словно вел свой шпионаж за объектом. Все прошедшие три дня он смотрел на привычки, на повадки Эстеллы, какие-то любимые действия и предпочтения.       За три дня он не увидел ничего, что могло бы ему помочь.       Когда месяц назад Джеймс задал ей вопрос: «Ты вообще человек, а?», то совершенно не думал, что ответ будет: «Вряд-ли». Иначе он не мог объяснить какого черта у Эстеллы нет никаких повадок на людях.       Вообще ничего.       Всё — с иголочки, выточенное настолько, что казалось эта фальшь лопнет прямо сейчас. Всё тот же холодный взгляд серых глаз, ровная спина, туго затянутые в прическу волосы, легкая походка… Да, господи! Даже на завтраке, обеде и ужине — пусто. Вилка, нож, салфетка.       Поттер впервые не знал, как подобраться к человеку.       И вот даже сейчас он наблюдал, как Эстелла в конце коридора болтает со своими подругами. Улыбается сдержанно, прикрывая рот изящной ладонью. Поттер прищурился, пытаясь разглядеть получше. Но…       Его отвлекли.       — Джеймс, — мягкое касание руки к плечу. — У тебя есть минутка?       Обернувшись, Джеймс замер на месте. Перед ним стояла Лили, виновато улыбаясь. Подавил в себе растущую улыбку, склонив голову вбок и одернул свою руку, которая так не вовремя тянулась к волосам, чтобы привычно растрепать их при виде любимой девушки.       — Ты хотела что-то?       Отлично, Джеймс, так держать. Действуй строго по плану.       Полное отсутствие внимания.       Лили пару раз хлопнула глазами, одернув руку от него так резко, словно его голос обжег.       — Я хотела поговорить, — произнесла она. — Ты занят?       Джеймс провел языком по зубам. Занят? А что отвечать?       Он снова бросил взгляд на слизеринских девиц неподалеку. Забини что-то громко рассказывала Эстелле и второй… Как её зовут, Мерлин? Точно, Селвин. Эсмеральда Селвин. Самая тихая и нудная.       Не важно, господи, думай, что ответить Лили!       — Говори, только быстро, — выпалил он. — Я жду кое-кого.       Джеймс мысленно хвалил себя. Он отличный стратег и планы у него всегда замечательные. Сейчас она начнет ревновать. Наверное.       Эванс покрутила головой по сторонам, очевидно, не заметив друзей парня. Свела брови к переносице, снова взглянув на Джеймса.       — Я видела Сириуса и ребят в Большом зале, если ты ждешь их, то Питер наслаждается обществом сосисок, — хихикнула Лили. — Думаю, это продлится долго.       — Нет, я не их жду, — улыбнулся Джеймс. Эванс призадумалась еще сильнее. — Так, что ты хотела?       Лили собиралась с мыслями секунд тридцать, если счет не подвел Джеймса. И его удары сердца, заодно.       — В общем-то… — заговорила девушка, прикусив губу. — Я хотела извиниться за ту…       — Пощечину? — поднял брови Поттер. Лили растерялась, опустив голову.       — Мне не стоило, Джеймс, правда.       Поттер покачал головой, поджав губы. Решился взять Лили за руку, немного отступив от изначального плана. Провел рукой по костяшкам пальцев девушки, хмыкнув.       И вот теперь должно начаться самое интересное. И тяжелое. Достаточно для того, чтобы сердце Поттера сделало кульбит.       — Мне тоже не стоило лезть, — он не поверил сам себе. — Вы с… Картером отличная пара. Произведете фурор!       Ужасно!       Язык Поттера едва ворочался, нагреваясь от собственной лжи. Будто выпил сыворотку правды и говорить становилось физически тяжело. Но Эванс вдруг улыбнулась. Так тепло, уютно, что Джеймс вновь позабыл обо всём.       Даже о собственном плане. До следующего вопроса.       — А ты с кем идешь? — спросила она. — Ты же не будешь ведущим весь бал, верно?       Верно. Не будет. Вообще-то, планировал пригласить Эванс. Придурок Картер опередил.       — Я… С одной девчонкой. Она классная.       Происходило сразу две вещи: Поттер звучал настолько неубедительно, что ему не поверил бы даже Хагрид. А тот верил всему, что ему говорят. Это аргумент. Второе — Лили жаждала подробностей, чуть опустив голову в любопытстве.       Была еще третья вещь: Джеймс не знал с кем он идет на бал.       — Поттер, напоминаю тебе, что через десять минут репетиция. Опоздаешь, откручу тебе правую ногу.       Как гром среди ясного неба. И очень — очень, мать вашу! — на руку.       Способность Эстеллы появляться вовремя начинала пугать. Решение пришло к Джеймсу сию же секунду.       — Да, конечно, Элли, — он улыбнулся настолько широко, что казалось уголки губ треснут по швам.       Вряд-ли это было убедительно. Скорее, вообще нет. Слизеринка замерла на месте, медленно обернувшись с приподнятой бровью. Лили смотрела абсолютно идентично. Как чудно, что в этот момент они обе не видели друг друга.       Ладно. Ломать не строить.       — Лили, прости, меня ждут, — подмигнул Джеймс, обходя Лили.       Ему становилось до жути интересно, через сколько он умрет, если решится сделать то, что задумал? Что ж. Не проверишь — не узнаешь. Джеймс по прежнему считал свой план гениальным.       Подойдя к ошарашенной Блэк, Поттер закинул ей руку на плечо, улыбаясь настолько дружелюбно, насколько это было возможно. В нос ударил аромат жасмина и чего-то сладкого. Духи. Неплохо.       На этом можно сыграть.       — О, классные духи, Элли, — протянул Джеймс, театрально принюхиваясь. — Вчера были другие?       — Вчера? — Поттер мог представить себе такую ситуацию исключительно в другом измерении.       Эванс и Блэк заговорили в унисон. И обе в одной манере — шокированной. Словно Джеймс сбежал из отделения психбольницы.       — Поттер, ты…       — Ну же, Элли, мы спешим, идём, ты же сама сказала, что у нас репетиция! — не дав договорить своей «подруге», Поттер сжал её плечи сильнее, утаскивая подальше от ошеломленной Лили.       Еще секунда и — «бум!».       И весь план псу под хвост, да простят его Сириус и Питер. Джеймс считал шаги, пока тащил Эстеллу подальше от странных взглядов студентов. Это было даже на руку, и не будь Блэк такой сволочью, которая чтит репутацию, идти пришлось бы куда медленнее.       Оставались жалкие миллисекунды до того, как она начнет на него орать. А это лучше делать вдали от любопытных зрителей. Сейчас, пока девчонка хлопала ртом, словно рыба на суше, Джеймс уже знал — сплетни разлетаются, как горячие пирожки.       Отлично. Теперь нужно куда-то её позвать.       Один, два, три… — Поттер, отпусти меня сейчас же! — заорала девушка, стукнув его локтем в бок. Выпутавшись, Эстелла встала напротив него, злобно стреляя глазами. — Твои мозги совсем атрофировались?! Какого соплохвоста ты творишь?! Или тебе не хватило той бороды, а?       Джеймс улыбнулся, поправив очки.       — Хочу завести себе подругу. В лице тебя.       Эстелла снова на него смотрела, как на полного идиота. А потом — рассмеялась. Фальшиво, холодно. Джеймс точно знал, что вот так люди не смеются.       — Еще бы я заводила себе друзей подобных тебе, — отчеканила девушка. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь?       — О, да, с моей будущей лучшей подружкой, — усмехнулся он. — Ты даже не пробовала дружить со мной. Это весело!       Эстелла сделала шаг вперед, сощурив глаза.       — Салазар, какая вожжа тебе под хвост попала? Если ты думаешь, что тот наш маленький диалог значит хоть что-то, то ты заблуждаешься. Я сделала это не для тебя.       — Смотри, прогресс, — он игриво подмигнул. — Ты даже не назвала меня «предателем крови».              — Назвать?       — А тебе хочется?       — Очень, — прошипела в ответ Эстелла. — Держись от меня подальше. Если я получу хотя бы один вопрос о «нашей связи» за ужином — ты труп.       Джеймс улыбнулся пуще прежнего, чуть наклонившись вперед, чтобы сравнять их разницу в росте.       — Зачем же ты тогда три дня назад вытянула меня из-под дождя?       — Чтобы не тратиться на похоронный венок. Ты даже его не стоишь, — в той же манере ответила девушка, а через миг её каблуки застучали по коридору.

***

      Эстелла угрюмо пялилась в стену, совершенно не замечая ничего вокруг. Репетиция проходила скудно. В этот раз её рискнула провести Минерва, ссылаясь на то, что под её чутким руководством враждующий между собой отряд вдруг изменит свои вдолбленные стереотипы и начнет вести себя достойно.       Она ошиблась. На половину.       Слизеринцы, являвшиеся по своей натуре аристократами, умели правильно улыбаться. До вылизанного. До идеального и приторного.       У Селестины получалось весьма убедительно улыбаться и поправлять, когда неуклюжий Петтигрю вновь наступил ей на ногу. Эван Розье даже пытался улыбаться дружелюбно, что не напоминало оскал и вести Маргарет в танце как подобает. Дарлея всегда была извечной любимицей, поэтому в их тандеме с Сириусом проблем не возникало совсем, а вот Монтегю не умел улыбаться. Эстелла была уверена, что у него всегда одно и то же глуповатое выражение лица. За него всё делала Джули — за это её можно было похвалить. Джули умела улыбаться правильно, хоть и была далека от аристократов.       В чём же тогда ошиблась Минерва?       В том, что созвала в это место груду невежд, помимо аристократичных отпрысков.       — Мисс Бортимер, я прошу вас! — активно жестикулировала Макгонагалл. — Не стоит смотреть на мистера Розье так, словно он разбил вашу любимую статуэтку! Больше искренности! Больше нежности!       — Это просто кошмарно! Весь этот спектакль, профессор! — возмутилась Маргарет, едва не топнув ногой. — Мы ведь никогда не сможем дружить, для чего вся эта показуха?       Наверное, первый раз в своей жизни Эстелла была согласна с грязнокровой девицей. Эта показушная картинка начинала раздражать всех.       — Мисс Бортимер, давайте не будем разводить здесь склок, — строго проговорила ведьма. — Вы задерживаете сами себя. Встаем на позицию… Мистер Монтегю! На позицию!       — Профессор, а как я? — улыбнулась Селестина.       Эстелла позволила себе улыбнуться. Селестина была недурной девчонкой, просто… Отчаянно желала любви. И везде искала одобрения.       — У вас всё хорошо, мисс Паркинсон, продолжайте направлять Питера!       Снова зазвучала музыка, начался танец. В этот раз студенты сбивались меньше, но искры многолетней ненависти и отвращения к партнеру так или иначе витали в воздухе. Эстелла взглядом обвела ребят по кругу, рассуждая о своем.       Смогли бы они все поладить по настоящему?       Глупо было рассуждать об этом. Совершенно неуместный и странный вопрос. Разумеется ответ на него был: нет.       Они все разные. Утонченная Селестина никогда бы не рассматривала полноватого и замкнутого Петтигрю в роли своего друга. Педантичный и честолюбивый Эван никогда бы не взглянул на развратную Маргарет Бортимер в короткой юбке. Гламурная Дарлея никогда не посмотрит в сторону беженца и позора рода. И, как бы не хотелось признавать этот факт, упрямая спортсменка Джули Уолтерс никогда в жизни не станет разговаривать с грудой мускул под названием Роберт Монтегю.       Нет. Они никогда не смогут поладить.       Эстелла вдруг призадумалась: а как вообще к ней пришли эти рассуждения?       Наверное, от скуки. Или от внезапно порыва Джеймса Поттера, который час назад поставил её в такую ситуацию, в которой страшно было оказаться даже во сне.       Эстелла точно знала, зачем пошла к нему три дня назад в дождь. Слова брата резанули так сильно, словно вместо языка у него был острый клинок, которым он выковыривал все внутренности. Гнев, который она испытала, узнав о связи младшего брата с позорищем Блэков — утих, стоило Регулусу произнести всё то, что, как бы грустно не звучало, казалось Эстелле правдой.       Регулус был человеком. Была ли им Эстелла? Впервые она задумалась об этом в тот вечер. И впервые решила сделать что-то… неплохое. А Поттер просто попался под руку.       Узнай о выходке дочери Вальбурга, та похоронит Эстеллу под домом, присыпав землей как собаку. Но она не узнает.       Это будет тайной. Для самой Эстеллы.       Она сделала что-то неплохое. Сделала, а потом проплакала полночи по этому поводу, всё гадая, действительно ли слова Регулуса — правда? Была уверена, что да.       Подняв взгляд, она бросила тот в сторону дальней стены, где стоял Поттер. Он не выглядел задумчивым, хотя, едва ли таким бывает Джеймс Поттер.       Юноша хлопал в ладони, корчил рожицы, подбадривая своих друзей. Даже что-то подсказывал Петтигрю жестами, пока не видела Селестина. Он их поддерживал.       Своих друзей.       Эстелла снова взглянула на танцующие пары, которыми четко руководила Минерва. Ей вдруг снова захотелось сделать что-то неплохое. Просто так.       Нет. Не просто так.       Конечно же, нет! Что за вздор.       Для своих… слизеринцев. Чтобы они перестали мучаться.       Оттолкнувшись от стены, Эстелла сделала три шага к декану Гриффиндора, поравнявшись рядом с ней.       — Профессор, можно я подскажу? — тихо спросила Эстелла.       Женщина нахмурила тонкие брови, поджав губы. Задумалась.       Салазар, Минерва, думай шустрее.       Просто скажи: «да, мисс Блэк, конечно!», а затем — неплохое дело будет сделано. В чем сложность?       — Ребята, минутку, пожалуйста! — остановив музыку, Макгонагалл взмахнула руками. — Мисс Блэк, что вы хотели подправить?       Студенты вдруг замерли, когда Эстелла засеменила к паре, стоящей по центру — Эван и Маргарет.       Вдох-выдох. Ты же Блэк. Соберись. Где твоя врожденная уверенность?!       Это для того, чтобы Эван перестал мучиться. Он же… Слизеринец.       — Бортимер, руку выше, — подправила Эстелла, жестом показывая девчонке, что нужно делать. — Чуть ближе к Эвану, и голову повыше. Вот так. Улыбайся. Эван, ты наоборот чуть опусти руку.       Расправившись с Эваном, она пошла к Роберту и Джули, поджав губы. Здесь всё было совсем плохо, если честно.       — Роб, ты танцуешь не с метлой, — проговорила Эстелла, хватая Монтегю за крепкую руку. Уложив ту на талию Джули, волшебница правильно развернула его голову, хлопнув по плечу. — Уолтерс, больше шарма. Харизмы. Улыбайся глазами, хорошо?       Прошагав к Питеру и Селестине, Эстелла проделала всё те же действия с Петтигрю, что и с Робертом, повернув его пустую голову в правильном направлении. Дав парню четкий указ, с какой ноги нужно шагать, чтобы не сломать палец на ноге Паркинсон, Эстелла снова поравнялась с Макгонагалл.       — А нас поправлять не будешь? — ехидно протянул Сириус, удерживая Дарлею за талию.       — Твоё катастрофическое положение спасает Забини, — бросила Эстелла. — Можем начинать, профессор.       Излюбленная стена, где Эстелла проводила все репетиции, снова стала пристанищем. А на губах расцветала легкая улыбка. Что-то в этом было.       Вроде, обычная мелочь. Ничего такого, всего-то помогла этому балу не сгореть синим пламенем, а слизеринцам не умереть от переизбытка эмоций, но было приятно. Странное ощущение. До одури инородное.       — Придешь ко мне на тренировку, м? — прозвучало рядом.       Улыбку на лице, словно ветром сдуло.       — Я тебе уже сказала, Поттер, держись от меня подальше, — повернулась к нему девушка. — Что из этой фразы тебе неясно?       — Всё, в твоем поведении мне неясно, — усмехнулся Джеймс, прислонившись рядом к стене. — То ты добрячку строишь, то снова становишься сукой. Я ведь действительно хочу подружиться.       — Что ж, — хлопнула себя по бедру блокнотом с речью Эстелла. — А я нет. Хотя бы потому, что я не вожусь с предателями крови.       Она незаметно выдохнула. Это успех. Такие фразы по прежнему давались ей очень легко, а значит — всё в порядке. Она не тронулась головой, решив, что всякие неплохие дела берут над ней верх. Это всё еще помощь своему факультету не оплошать из-за нерасторопных грязных слабаков.       Поттер вскинул брови, улыбнувшись.       — Не обидела, — проговорил он, щелкнув пальцами. — Что бы ты не говорила, где-то в глубине души я знаю, что ты не такая мерзавка, какой хочешь казаться. Ты просто не даешь себе показать это.       Эстелла сглотнула.       — Я даже не пыталась тебя обидеть. Пока что. И не строй из себя драматичного романтика. Актер из тебя отвратителен.       Джеймс ответил бы. Что-то мерзкое, очевидно, об этом говорила его усмешка и кошачий прищур из-под длинных темных ресницы. Его перебила Макгонагалл, своим излюбленным тоном проговорив:       — Мистер Поттер, мисс Блэк, теперь я хочу посмотреть на вашу слаженную работу.       О, работа действительно слаженная, учитывая то, что они никогда не репетировали свою речь в полном объеме. Эстелла вообще могла бы поклясться, что Поттер её совершенно не читал.       Тем не менее, они синхронно сделали несколько шагов вперед, вытягивая перед собой написанное на бумаге. Полупустой лист бумаги, если быть точнее.       Поттер взял слово первым, начиная очень явно импровизировать:       — Эмм… добрый вечер, уважаемые преподаватели, студенты и… проверяющие из Министерства Магии. Мы рады приветствовать вас на… эээ… празднике дружбы?       Эстелла едва не хлопнула себя по лицу, смотря на то, как он хмурится и листает страницы в своем блокноте.       Чуть ткнув его локтем в бок, она прошипела:       — Ты с другого листа читаешь, идиот.       Джеймс не растерялся, снова выискивая нужную речь.       — Точно. Вот. Хогвартс — это не просто школа магии, но и… эээ…       Нужно срочно брать ситуацию в свои руки, пока этот глупый осел не приплел еще чего-нибудь.       — …но и дом, где дружба между факультетами цветёт пышным цветом, несмотря на… эм… многовековые предрассудки и… очевидную неприязнь…       — Это ты сейчас про нас? — тихо шепнул Поттер, но девушка не сбилась.       — …сегодня вы увидите выступления пар, где каждый ученик будет работать в дуэте с тем, кого в обычной жизни он, возможно, предпочёл бы обойти стороной в коридоре. Но не сегодня!       Она стреляла своими глазами в сторону Джеймса, который бессмысленно листал свою речь, пытаясь понять, где читает Эстелла. И только после очередного пинка локтем, он спохватился вновь:       — Потому что сегодня… все обязаны дружить. По приказу Министерства!       Мерлин всемогущий.       — Этого нет в сценарии, — нервно улыбнулась Эстелла, прошептав это так, чтобы слышал только он. — Что ты творишь?       — Я знаю, но у меня листы перепутались.       Повисла неловкая пауза. Было слышно, как из ребят кто-то фыркнул, но смотреть в сторону где стояла Макгонагалл Эстелла не решилась, предвещая реакцию женщины на такой текст.       Даже не текст!       Сплошную импровизацию, которая медленно, но очень верно превращалась в словесный поединок.       Нужно было держать лицо до победного. Медленно выдохнув через нос, Эстелла убрала свою речь за спину, широко и дружелюбно улыбнувшись.       — Первыми на сцену выйдут Сириус Блэк и Дарлея Забини, которые покажут нам, как много общего у гриффиндорского сумасброда и слизеринской величественности.       Джеймс принял правила её игры в импровизацию-битву довольно быстро:       — Затем — Эван Розье и Маргарет Бортимер. Или, как они сами себя назвали… «грим и ядовитая саркастичность в одном флаконе».       Салазар, сохрани ее душу.       — Следом вы увидите Селестину Паркинсон и Питера Петтигрю. Честно говоря, никто до конца не понял, как они вообще согласились, но это, видимо, и есть магия сотрудничества.       — А завершат наш парад странных союзов Джули Уолтерс и Роберт Монтегю. Мы не знаем, будет ли это танец, дуэль или что-то между… но точно будет весело.       Оставался последний шаг. Самый, на первый взгляд, простой.       Давай, Эстелла. Просто скажи и поднимай глаза. Смотри, как дергается в ужасе веко Макгонагалл.       — Приятного вечера, леди и джентльмены! — в унисон произнесли ведущие.       Ужас. Просто кошмар.       В зале царила полная тишина, которая казалась громом. В углу кто-то тихо прыснул со смеху и, судя по звуку, это был Роберт Монтегю. У него всегда был немного хрюкающий смех. Дарлея выкрикнула что-то вроде: «Браво», а остальные тупо хлопали глазами. И лишь Минерва тяжело вздохнула, сняла свои очки, протирая те о ситцевый платок с вышивкой.       — Я полагаю… это была импровизация, верно, господа старосты? — тихо спросила она. — До открытия бала осталось чуть больше трех недель, а вы… не придумали выдержанный текст?       — Профессор, мы просто замотались, знаете… — начал было Джеймс, улыбаясь так, за что ему всё прощали.       — Это был крик боли, — прокомментировал Сириус, усмехнувшись. — Всё красиво. Мне нравится.       — Мистер Блэк, ещё одно слово — и ваша пара репетирует танец дружбы с мистером Филчем, — строго проговорила профессор.       Послышался легкий шлепок и сдавленный стон. Дарлея стукнула парня по башке.       — Готовьте речь. Выученную. Без… намёков на семейные конфликты, подколов и упоминания «приказа дружить», — отрезала ведьма. — На сегодня все могут быть свободны. Репетиция окончена.

***

      Слухи по школе не разлетелись. Эстелла спокойно выдохнула только в тот момент, когда к ней пару часов назад пришла Дарлея, сказав, что в этот бред никто не поверил, а поэтому — переживать не стоит.       Эту… выходку Поттера приняли за очередную глупую шалость, переживать точно не стоит. Но желание травануть его кексами с ядом росло слишком быстро.       Впрочем, хорошо то, что хорошо заканчивается. Вот только закончилось ли? Эстелла терзала себя этой мыслью весь оставшийся вечер перед приходом своего подопытного волчонка. Придумала, что как только выйдет за пределы этой комнаты, столкнувшись с Поттером — будет его игнорировать.        И это будет правильным решением.       Пора заканчивать свои неплохие дела, возвращаясь в своё обычное состояние. Достаточно экстрима.       Тёплый свет настольной лампы освещал столешницу, где уже порция пробного зелья дожидалась Римуса. Эстелла сверила все граммовки раз, наверное, тридцать. Не хотелось, чтобы оборотень откинулся прямиком в её спальне. А через две минуты в дверь постучали.       На пороге привычно добрый Римус с вежливой улыбкой. Махнув рукой, чтобы он вошел, Эстелла взяла пальцами флакон.       — Слушай, я вот всё думаю, вам не попадет за то, что вы дали мне пароль? — спросил Люпин.       Это вызвало у Эстеллы совершенно необоснованную улыбку.       — Тебя совсем не смущает, что я готовлю здесь зелье с запрещенным законом ингредиентом? И намереваюсь напичкать им тебя, к слову, — она обернулась на парня, даже не подумав спрятать улыбку. Протянула ему флакон с зельем. — Пей.       Люпин флакон взял без опаски.       — Что в этот раз? — спокойно спросил Римус, не глядя на зелье, а прямо на неё.       — Вербена. Фумарис. Базовая основа. Никаких стабилизаторов. Хочу посмотреть, как поведёт себя тело.       Он кивнул, откупорив крышку. Она наблюдала, как он пьёт. Медленно, не торопясь. Без тени страха.       — Горько, — выдохнул он, поморщившись. — Но бывало хуже. Один раз меня угощали каплями против укусов гномов. Там было ощущение, будто язык начинает линять.       Эстелла фыркнула. Почти случайно. Поймала себя на этом и тут же напряглась.       Рехнулась, дура? Ты почти смеешься с полукровкой?! Салазар, возьми себя в руки, хватит.       — Ты, похоже, не особо боишься, — холодно сказала она.       Как хорош навык, когда умеешь держать лицо в любой ситуации. Даже в такой прискорбной.       — Бояться смысла нет. Ты работаешь над тем, чтобы мне стало легче. Что тут бояться?       — А если не легче? А если хуже?       — Тогда ты об этом узнаешь первой. Не переживай, я крикну.       Римус улыбался. Как дурак. Как будто верил ей. Он даже не подумал о том, что слизеринская змея, как всех представителей этого факультета прозвали гриффиндорцы, могла сунуть ему всё, что угодно. Она могла отравить его. Намеренно.       А он верил.       Все полукровки такие идиоты, да?       Эстелла снова отвернулась, делая вид, что проверяет записи. На самом деле просто не могла вынести, как в нём не было злобы. Ни намёка.       Он не пытался ничего доказать. Не спорил. Не врал. Просто был.       — Ты всегда такой был? — неожиданно вырвалось у неё. — Такой… безбашенно спокойный?       Господи, заткнись, Эстелла.       — Нет. — Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Раньше всё было иначе. До укуса.       Эстелла затаилась. Римус говорил ровно. Почти отрешённо. Не жаловался. Не давил. Просто вспоминал.       — Расскажи, если рвётся наружу.       Эстелла, что ты делаешь, глупая идиотка?! Это совершенно не то, во что ты должна совать свой треклятый нос!       Он замолчал. Не драматично — просто с паузой, как будто вспоминал чужое. Немного подумал, глядя на свои ладони, как будто пытаясь подобрать слова. Не ради эффекта. Просто чтобы не врать.       Она думала он не заговорит. Не решится делиться таким сокровенным с ней. И Эстелла почти этого захотела.       — Это было летом, — начал он. — Мы жили в пригороде. Дом стоял почти на отшибе, с яблоневым садом за окном. Я тогда боялся темноты. Очень. Но в ту ночь проснулся — и пошёл к окну. Не знаю почему. Просто… пошёл. Он замолчал, а потом медленно продолжил:       — Стекло… Оно было треснуто — и пахло гнилью. А за ним… глаза. Жёлтые. И глухое рычание. Оборотень по имени Сивый выломал раму, как будто она сделана из бумаги. Я помню, как закричал, но слишком поздно.       Люпин посмотрел на Эстеллу. Не как на лекаря. Как на кого-то, кто действительно слушает.       И что было еще удивительнее — она слушала.       — Он хотел наказать моего отца, — спокойно пояснил Римус. — За его слова. Лайелл… он когда-то публично назвал оборотней «бездушными тварями, которых нужно уничтожать». Ну вот. Сивый решил, что я подхожу для мести.       Эстелла не шевелилась, будто её вмиг парализовало. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько гадко. Будто Римус не рассказывал воспоминание, а заставлял Эстеллу присутствовать в тот день. Прочувствовать.       Мерлин, когда в тебе появилось столько эмпатии?!       — Он вцепился в меня — и это было как огонь. Как будто всё тело начало гореть изнутри. Я даже не понял, что это был укус. Просто боль. И… страх. А потом в комнату ворвался отец.       Римус не говорил о героизме. Не хвастался. Опустил глаза вниз, теребя на большом пальце заусенец.       — Он почти убил его. Бросил в Сивого какое-то старое, полузапретное заклинание. Я помню, как всё ослепительно сверкнуло, и воздух дрожал. Сивый убежал. Меня спасли. Жизнь — нет. Мне было четыре.       — Ты винишь отца? — спросила она. Тихо. Без вызова.       — Нет. Он просто не знал, как справиться. Тогда никто не знал.       Эстелла сжала край стола.       Её пальцы дрожали. Эстелла слушала, не перебивая. И впервые… не знала, куда смотреть.       Всё внутри будто застыло, но не от жалости — она ненавидела жалость — а от чего-то иного. Как будто по коже прошёл холод, и воздух в груди стал плотным, тугим.       Четыре года. Оборотень в окне. Отец, который не успел.       Всё это дико. Страшно. Уродливо.       — И что было дальше?       Он опустил голову.       — Потом были крики. Разговоры. Мать плакала. Отец кричал, что это его вина. Я не понимал, почему они на меня не смотрят. А потом началось настоящее детство — запертое, скрытное. Никто не знал. Ни один сосед. Мне нельзя было играть с детьми. Даже в сад не выпускали, если кто-то рядом. А дальше — Хогвартс.       Она хотела бы сказать, что ей всё равно. Что это не её дело. Что он — всего лишь подопытный. Что она здесь, чтобы проверить реакцию организма на вербену, а не выслушивать детские кошмары.       Но слова не шли. Только взгляд — острый, цепкий — не отрывался от него.       Никто не должен был быть таким. Не после всего этого. Не таким спокойным. Не таким… добрым.       Это абсурдно. Он — полукровка, гриффиндорец, оборотень. Римус Люпин должен быть раздражающим, примитивным, хвастливым. А не таким.       Не таким, с кем ей отчаянно хотелось сейчас поговорить.       Что-то рушилось. Что-то очень быстро в ней ломалось, и Эстелле снова не нравилось это чувство. Не нравилось говорить с ним. А она говорила. И слушала.       В горле стоял ком, почти физический, но лицо оставалось холодным. Ей казалось, будто под кожу лезут иглы — тонкие, острые. Раздражение к самой себе расползалось внутри, как яд: зачем она спросила? Зачем слушает?       Почему ей не всё равно?       — Ты ведь знаешь, — вдруг тихо сказала она, глядя на склянку в его руках, — что вербена может спровоцировать не только физическую, но и эмоциональную реакцию.       Он кивнул.       — Может. А может, просто впервые за долгое время есть кто-то, кто не шарахается.       Эстелла резко отвернулась. И тут же пожалела — в груди что-то дёрнулось, как будто она выдала себя.       Чёрт.       Чёрт. Закрой рот, Люпин. Я не собираюсь быть…       Какой? Слабой? Разговорчивой?       Ответа не было. Не было ярости. Не было привычной злости, которой она обычно закрывалась, как панцирем. Только молчание. Только то, что он — сказал ей.       Люпин замолчал, улыбаясь, но взгляд в этот момент был усталым.       — Ты впервые говоришь со мной вот так, — продолжил он. — Без яда в голосе. Это приятно. Хотел сказать — спасибо.       Эстелла протёрла стекло на одной из склянок, будто там пыль. Хотя пыли не было.       Что-то в груди защемило. Отвращение. Нет. Не к нему.       К себе.       Разговоры о детстве — это слабость. Грязная тряпка, которую не вытрешь.       Детство — это крики. Это боль. Это отец, которому нет дела. Это мать, которая молчит или вскидывает в воздух палочку, с конца которой в тебя летит красная вспышка, напоминающая ад.       И её собственный голос, маленький, скрипящий: «Пожалуйста, не надо.»       И тишина в ответ.       — Ненавижу детство, — вырвалось у неё.       Римус взглянул на неё. Но не с удивлением. Без осуждения. Без жалости.       — Знаю. Многие не представляют, как много человек может спрятать в себе, если слишком долго учился молчать.       Она снова посмотрела на него. В этот момент она поняла: он понимает. Не жалеет, не утешает.       Римус Люпин — смотрит глубже, чем следует. Он понимает не высокомерную слизеринку, а человека, который сидит глубоко в ней. Понимает ребенка с детством, которого никогда не было.       Молчание затянулось. Но не глухое. Не давящее. Просто — тихое. Простое.       Как зелье с горечью и шансом выжить. Как рана, которая впервые не кровоточит.       — Я пойду, — поджал губы Люпин, поднимаясь с кресла.       Пойдет?       Да. Он пойдет. Не существует другого варианта событий.       Определенно точно — Римус Люпин уйдет.       — Знаешь, — снова вырвалось у неё против — против? — воли. — У меня есть отличный малиновый чай. Говорят, он разгоняет кровоток и укрепляет иммунную систему.       Наверное впервые в своей жизни Эстелла Блэк улыбалась не сдержанно, а искренне, когда смотрела на то, как Римус с доброй улыбкой на губах медленно садится обратно в кресло.       Так у Эстеллы Блэк появилась вторая тайна. Календарь на стене указывал на первое число октября.