Записано на границе осени

8.

«Настоящие ответы приходят тогда, когда ты перестаёшь их бояться.»

***

      — Ах ты стервоза! — Забини тащила Эстеллу сквозь толпу студентов, возмущаясь себе под нос. Её шаги, которые отчаянно должны были напоминать суровость, только забавляли, ведь вчерашние туфли она не поменяла. Будь ситуация другой, Эстелла бы даже усмехнулась.       — Что, Мерлина ради, случилось?       Дарлея втолкнула Эстеллу за дверь пустого кабинета Истории Магии, уперев руки в бока.       — Как ты могла?       Эстелла зарычала, подняв голову к потолку.       — Да что ты имеешь ввиду?       Забини топнула ногой, тем самым обозначив всю серьезность. У неё даже почти получилось сделать вид, что ноги адски не болят.       — Я вчера прогуливалась по пустым коридорам с Гарольдом, застав в окне занимательную картинку. В ней один очкастый молодой человек и ослепительная кудрявая брюнетка носились под дождем как в сопливых романах Паркинсон! Повторю свой вопрос: КАК ТЫ МОГЛА?       Эстелла ощутила, как руки похолодели. Облизнула губы.       — Забини, это ничего не значит…       — Я не об этом, чтоб тебя дракон сожрал! Как ты могла мне не рассказать такое, Эстелла Блэк?! Пол дня прошло! Как у тебя хватило ума подумать, что я тебя буду осуждать?!       Эстелла резко отпрянула. Проклятье.       Она посмотрела на свою подругу, стоящую перед ней в изорванных эмоциях, с каблуками, в которых невозможно было стоять, с дыханием, что сбилось от бега — и впервые за долгое время ощутила… стыд?       Да, определенно точно стыд. Они поклялись друг другу еще на далеком первом курсе — рассказывать абсолютно всё. Каждую мелочь. Каждую деталь. Не осуждая, а наоборот — поддерживая.       Дарлея и Эстелла — в печали, в радости и навсегда. Или как там говорилось? Неважно. Важно то, что Эстелла действительно отошла от данной клятвы, скрыв от подруги слишком много.       И это было стыдно. А не то, что она вчера вечером бегала с Поттером под дождём, смеясь так, как не смеялась никогда.       — Поттер всерьез решил, что сможет со мной дружить, — проговорила Эстелла. — Я пока не понимаю зачем ему это, но… Мерлин, Лея, ты просто не представляешь, что вчера было.       — Конечно, не представляю, — фыркнула Забини. — Потому что ты не рассказываешь мне! С чего ты взяла, что есть подвох? Может он правда этого хочет?       — Это просто странно, — ответила Эстелла, прикрыв глаза.       — Ничего странного в этом нет!       Дарлея сделала шаг ближе к подруге.       — Ты правда думала, что я осужу тебя? Почему ты молчала пол дня?       — Я… — голос предательски дрогнул. — Я просто не знала, как это объяснить. Поттер — это же…       — Да пойми ты, Эсси. Поттер — это всего лишь человек, — тихо сказала Дарлея. — А ты — обыкновенная девчонка. Чёрт с ним, с его фамилией. Что плохого в дружбе? Чего ты так паришься? Тебя никто с ним под венец не тащит! Или ты мать боишься?! Мерлин, Эстелла Блэк, почему ты решила, что равняться на Вальбургу — это правильно?       Эстелла сглотнула, мысленно понимая — подруга права. Во всём, что бы она не сказала, Дарлея всегда оказывается права.       Забини коснулась её руки.       — Ты видишь проблему там, где её нет. Я так думаю. Иметь рядом кого-то, с кем можно бегать под дождём — не худшая идея, согласись? Поттер просто человек. Как все мы. Как ты. И если тебе было хорошо вчера, зачем же отталкивать его?       Да. Она снова права. Это не самая худшая идея.       Вернее, совсем не худшая.       И Эстелла кивнула. Её пальцы сжались в кулак, а на губах появилась горькая, но почти благодарная улыбка. Забини резко дернула подругу в крепкие объятия.       — Прости, — тихо шепнула Эстелла, обнимая подругу.       — Ничего, малышка, всё хорошо, — она почувствовала, как Дарлея улыбнулась. А через секунду сжала её спину сильнее положенного. — А теперь, маленькая сучка, слушай меня сюда очень внимательно. Если ты еще хоть раз, хоть один маленький раз, не расскажешь мне то, что тебя тревожит, или подумаешь, что я тебя буду осуждать — я задушу тебя подушкой, поверь. Ты не выйдешь отсюда, пока не расскажешь мне всё, что успела умолчать. Поняла?       Это всё еще была Забини. Не какая-то сентиментальная подружка, а Дарлея Забини, которая влияла на людей, как сыворотка правды. Эта девушка знала сразу и много, видела насквозь. Поэтому Эстелла точно знала — разговору быть.       Вздохнув, она взяла Дарлею за руку, пододвигая к стульям и партам.       — Что вчера случилось? — с ходу спросила подруга, усаживаясь на парту. — Начнём с этого.       Блэк закусила губу. Говорить об этой сумасшедшей дуре было тяжело почти физически.       — Приходила Белла, — тихо ответила Эстелла, скрестив руки на груди.       — Шутишь? — брови Забини поползли вверх. — Как эта идиотина треклятая прошла в замок?       — Эта везде пролезет, — отмахнулась девушка. — У неё свои методы. Ты же знаешь.       Дарлея задумчиво покивала головой.       — И? Что было потом?       Нужно было набрать побольше воздуха в грудь. И заглушить дверь. Да.       Так Эстелла и поступила, взмахнув палочкой, а после — заговорила, выложив всё, как на духу. Каждое слово кузины, каждый жест упомянула, делая это с подругой более откровенно, чем вчера с Поттером. Дарлее можно было верить бесспорно. Эстелла ходила по кабинету, всплескивая руками, понижая и искажая голос на манер Беллы, пока эмоции на лице Забини крутились со скоростью света.       Когда рассказ закончился ударом ладони по столу, что совсем не подобает поведению леди, Эстелла замолчала, а Дарлея — захлопнула рот.       — Потом пришел Поттер, а дальше ты видела в окне.       Но в этот раз Поттер интересовал Забини гораздо меньше.       — Она совсем больная на всю голову?! — резко воскликнула Дарлея, подскочив с парты. — «Убей папочку ради светлого будущего, дорогая кузиночка-корзиночка», ну охренеть теперь! Она там что, нюхает?! Кто вообще так говорит своим родным?!       — Белла, — мрачно отозвалась Эстелла, глядя в пол. — Белла говорит. И делает. И считает, что это… правильно.       — Правильно?! Правильно?! — Дарлея заходилась в ярости. — Убить отца, потому что он мешает Регулусу сиять, как чистокровная звезда? Да к черту эту вашу семейную астрономию!       — Тише, — Эстелла слабо качнула головой. — Ты сейчас орёшь так, что, боюсь, портреты начинают молиться.       — Им не повредит, — сквозь зубы процедила Забини и заложила руки за голову, меряя шагами кабинет. — Это не просто бред, Эсси. Это уголовщина. Это безумие в самой чистой форме. Она психичка!       — Я знаю, — голос Эстеллы стал тише, как будто с каждой фразой в ней что-то остывало. — Я не собираюсь этого делать. Даже если… даже если отец…       — Даже если он дышит через раз и ничего не понимает — ты не убийца, — перебила Дарлея. — Знаешь, что ты сделаешь? Ты будешь варить своё чёртово зелье. И так, чтобы он жил и как можно дольше. А если Белла сунется — я ей лицо разукрашу. Серьёзно. Устрою ей мейкап-сессию по методу моей домработницы Марты, только кастрюля на её голове с ужасной укладкой будет с гвоздями. Еще и половником постучу для закрепления эффекта!       — Не сомневаюсь, — Эстелла не смогла не улыбнуться сквозь тяжесть.       Эстелла так и планировала сделать. Варить зелье до победного, чтобы мерзавка-кузина не добралась до младшего брата, который не умеет толком оценивать свои решения здраво. Она поклялась сама себе, что будет оберегать его. Каким бы он ни был. Что бы не сделал Регулус — всегда.       Хотя… Есть ли уже разница в том, что он сделал, если сама Эстелла поступила так же? И что самое главное — поняла его. В какой-то степени.       Может быть.       Дарлея снова подошла и села рядом, теперь тише, глядя прямо в неё:              — Слушай, я знаю, что это ад. Что ты одна в этой каше. Но ты правда думаешь, что я тебя оставлю? Что я не буду рядом, когда тебя трясёт, когда ты одна против них всех? — она дотронулась до плеча. — Это не семейный кодекс. Это не долг. Это — пытка под видом любви. И я не позволю тебе в это верить.       Эстелла закрыла глаза. Не потому, что хотела плакать, а чтобы хоть на миг выключить весь этот безумный мир. Но голос Дарлеи — горячий, как крепкое зелье с перцем — снова вернул её к жизни.       — Я чувствую, что это еще не все сюрпризы. Говори.       Да, действительно. Был еще один.       Куда более странный, чем приход Беллатрисы. Только вот… Как бы начать?       Да никак. Просто сказать — как есть. Как до этого.       — Я пила чай с Римусом Люпином. Один раз.       Эстелла крепко зажмурилась, предвещая реакцию этой фурии. Открыла левый, мельком взглянув на подругу. Та сидела с таким лицом, будто Монтегю станцевал перед ней голый.       — Когда? — только и выдала Забини.       — Недавно, — нервно улыбнулась Эстелла. — Это всё. Честно.       Забини так не считала. Она снова громко шлепнулась на парту, скидывая неудобные туфли на пол. Закинула ногу на ногу, сцепив пальцы рук на коленях, а затем приподняла брови.       — Я даже знаю, где вы встретились впервые, — произнесла она так, словно это голый факт. — В библиотеке. Сто процентов. Теперь я хочу знать больше.       Эстелла гнала прочь ту мысль, что снова утаивает от Дарлеи важное — болезнь Римуса. Утешала себя тем, что это был чужой секрет. Его нельзя было рассказывать всем подряд.       Так будет лучше. Она пообещала никому не говорить.       — Ты права, — легко ответила Эстелла. — Он читает те же книги, что и я.       — Да, «тысяча и один способ сварить вонючую бурду зеленого цвета», я помню. Ботаники несчастные, совсем вкуса жизни не видите. И-и-и? Он тебе нравится?       Эстелла едва не поперхнулась воздухом. Дарлея выглядела ужасно недовольной.       — Нет, конечно нет! Это просто чай, Лея!       — Слава Салазару, — выдохнула подруга. — Он больше подойдет… м-м… Эсмеральде. Это она у нас ботаничка, а ты — нет.       — Ты буквально только что назвала меня ботаничкой, — улыбнулась Эстелла.       — Вовсе нет, — легко ответила Забини, слезая с парты. — Ты умная. Тебе не надо зубрить. А эти, ой… скучные, — махнула она рукой. — С ним даже по лужам не побегаешь. Хорошо, что у тебя теперь есть Поттер. Исключительно для этих целей.       Забини звонко рассмеялась, натягивая на ноги туфли, пока Эстелла переваривала услышанное. Улыбку сдержать не вышло. Хотя она очень пыталась.       Честно пыталась.       — Будешь подтрунивать, — Эстелла слегка ткнула подругу пальцем в плечо, — вообще ничего тебе больше не скажу.       — Тогда задушу тебя подушкой, помнишь? — Дарлея схватила её за палец, широко улыбнувшись. — И хрена с два сможешь бегать с Поттером по лужам.       Эстелла прищурилась.       — Так, ну всё. Это было один раз. Больше не будет ничего подобного.       Забини ловко закинула жвачку в рот, вытянув ту из сумки.       — И зря, — надула она пузырек, что тут же лопнул. — Поттер красавчик. Очень даже. Его лохматая башка…       — Выглядит как гнездо.       — Нет же! Добавляет шарм! — закатила глаза девушка, покрутив над головой руками. — Думаю, за них неплохо хвататься во время… ну, ты поняла.       Эстелла выдохнула, тоже закатив глаза. Подхватив свою сумку, она направилась к выходу.       — Мерлин, Дарлея, угомонись.       — Еще я думаю, что они мягкие. Ты трогала?       — Ничего я у него не трогала!       — Зря. Очень даже зря.       — Проклятье, Забини, я тебя покусаю, клянусь.       Дарлея подняла руки вверх, ослепительно улыбнувшись.       — Всё, молчу, — произнесла она, переключаясь на тему драмы между Селестиной и Рабастаном.

***

      С того дня, как Эстелла совершенно необдуманно бегала с Поттером по лужам, прошло три дня. Три совершенно странных дня.       Словно в воздухе что-то щелкнуло, и объяснить себе это Эстелла не могла никак. Наступили выходные, а это значит, что сегодня собираются ребята в родных подземельях. Собираясь на эту импровизированную вечеринку, Эстелла снова думала, расчесывая длинные волосы гребнем и собирая их в тугую прическу, которая никак не выходила.       На протяжении трех дней всё, что она делала — это думала.       С одной стороны, в происходящем не было ничего предосудительного. Джеймс Поттер — чистокровный волшебник, пусть и предатель традиций. Но факт оставался фактом. Эстелла ничего не нарушала, общаясь с ним.       А с другой — было то, что не давало ей покоя.       Это всё ещё Поттер.       Всё ещё тот гриффиндорский петух, который рискнул её шантажировать и почти всю жизнь стоял в одной компании с Сириусом. И это уже было почти предательством.       Эстелла прекрасно понимала, чем всё закончится, если правда всплывёт. А она всплывёт — всё тайное обязательно становится явным. Рано или поздно Вальбурга узнает. И тогда, если повезёт, всё закончится только позором и изгнанием из дома. Если не повезёт…       Она вздрогнула, вспомнив взгляд матери. Холодный. Отсекающий.       Поттер, конечно, мог быть просто человеком, как и сказала Дарлея. Но не в глазах Вальбурги. Для неё он — грязь. Изменник. Позор.       Эстелла снова посмотрела в зеркало. Резким движением отбросила гребень в сторону, и в отражении мелькнуло что-то острое — взгляд, слишком похожий на материнский. Это стало почти физически невыносимо.       Что, чёрт возьми, с ней происходит?       Словно в голове снова раздался голос Дарлеи — жёсткий, уверенный: почему ты решила, что равняться на Вальбургу — это правильно?       И правда — когда это стало для неё нормой?       Ответ очевиден — в детстве. Слишком рано, чтобы усомниться. Вальбурга была эталоном. Сильная. Элегантная. Непоколебимая. Женщина, перед которой склоняли головы. Которую уважали. Которой боялись.       И именно этого Эстелла хотела — быть такой же. Идеальной.       Но чем старше она становилась, тем яснее было: у этого идеала есть оборотная сторона. Что-то жестокое. Обжигающее.       Мёртвое.       Вальбурга, как женщина, состоялась. Но как мать…       Эстелла сжала пальцы на подлокотнике кресла, не в силах закончить эту мысль. Хотя ответ уже был. Горький и честный.       Она была ей примером. И одновременно — страхом.       И в этом был её главный конфликт: между тем, кем она должна была быть — и тем, кем хотела стать.       Эстелла чуть наклонилась вперёд, упершись локтями в туалетный столик, и посмотрела себе в глаза.       Не в волосы, не в щёки, не в шею, как раньше, когда проверяла внешний вид. А именно в глаза.       Как будто в них можно было найти ответ. Как будто это не зеркало, а окно — туда, где живёт настоящая она, не воспитанная, не отточенная, не выученная.       И всё же — кто она?       Мама всегда говорила: «Ты — Блэк. Ты не имеешь права быть слабой». Эти слова врезались в память, как заклинание. Повторялись снова и снова — не как забота, а как приговор.       Слабость была постыдной. Эмоции — признаком тупости. Жалость — слабостью. Привязанность делает уязвимым. Только страх управляет людьми по-настоящему.       И вот теперь — Джеймс Поттер. С его дурацкой улыбкой, его приветливыми «Элли» и каким-то непостижимым теплом, которое он приносил с собой, будто свет в подземелье. Он не боялся говорить с ней. Не пытался унизить. Не требовал. Просто был. Как будто можно — просто быть.       Почему ты решила, что равняться на Вальбургу — это правильно?       Этот вопрос Дарлеи звучал всё громче. Уже не как сомнение. Как вызов.       Потому что иначе страшно, — мысленно ответила Эстелла. Потому что если не равняться — кто ты тогда вообще? Если ты не такая, как мама, не такая, как Беллатриса, не такая, как они… то остаётся только быть собой. А это — неизвестность.       А неизвестность пугает.       Но пугает ли она больше, чем быть точной копией Вальбурги?       Она медленно откинулась на спинку стула и выдохнула.       Если бы Дарлея была здесь, она, наверняка, уже громко выразила бы мнение. Сказала бы, что она дура. Что держаться за мамины представления о правильности — всё равно что добровольно запираться в клетку.       И может быть… она была бы права.       Ведь каждый раз, когда Поттер махал ей рукой три дня подряд, здороваясь, что-то внутри откликалось. Теплело. Мельком, мимолётно — но настоящее. Необученное. Чуждое материнским инструкциям.       Быть собой — не значит быть слабой. Просто быть собой. Это звучало странно. Почти кощунственно. Но уже не так страшно, как раньше.       А что, собственно, плохого в дружбе? Даже если — с Джеймсом Поттером?       Этот вопрос, поначалу звучащий как ересь, вдруг стал казаться… разумным. Почти обыденным. Простым. Гораздо проще, чем все эти родовые формулы, лозунги чистокровных и крики Вальбурги.       Она не собирается держать его за руку или записывать сердечки в углу свитка. Это не роман. Это не глупости. Это просто — кто-то, кто не вызывает у неё желания бежать или защищаться. Кто-то, с кем рядом можно хоть немного быть собой.       И разве дружба — это преступление?       Эстелла не спешила отвечать. Она знала, что в их мире даже дружба может быть опасной. Особенно если ты Блэк. Особенно если ты — дочь Вальбурги. Особенно если этот «друг» — Поттер.       Она отвернулась к кровати и в глаза бросился зеленый диван. Рядом — тумбочка, а на ней — заварник и чайная пара.       В памяти снова всплыли обрывки, но на этот раз с лицом другого гриффиндорца. Совсем другого.       Римус Люпин.       Он всегда был немного в стороне. Не таким громким, не таким ярким. Ни тебе самодовольства, как у Джеймса, ни хищной ухмылки, как у Сириуса. Он почти не шутил, зато умел слушать. Мальчик, который болел и задумывался как эксперимент.       И здесь всё пошло наперекосяк.       Римус знал, когда молчать. И когда сказать нужное. В нём было что-то… тихо-надёжное. Не притворное. Как будто он и не старался понравиться. Просто был таким, какой есть. Был собой. Понимал.       И — да, полукровка.       Полукровка, который оказался гораздо более воспитанным, чем многие «чистокровные» в её окружении. Умным. Вежливым. Осторожным — и этим, пожалуй, особенно симпатичным.       С ним тоже можно было разговаривать. Ненавязчиво. Без оценивания.       И если уж на то пошло — почему нет? Почему она, Эстелла Блэк, не может просто общаться с теми, с кем ей интересно? Не влюбляться, не бунтовать, не громко плевать на традиции. Просто говорить. Быть живой. Быть собой.       В дверь, словно по подсказке, постучали. Эстелла захлопнула шкатулку с драгоценностями, поднялась, одернув своё темно-синее платье, а затем открыла дверь.       Помяни черта. За дверью оказался Поттер, широко улыбаясь. А в руках — какие-то бумажки. Её вдруг настигло чувство дежавю.       — Что-то случилось?       — Нет, если не считать того, что на втором этаже подрались первокурсники из Пуффендуя, — пожал плечами Поттер, осматривая девушку с ног до головы. — Классный прикид. Куда намылилась?       И вот опять — сомнения. Вроде бы он и не дает поводов, чтобы сомневаться в чистоте намерений. А вроде и…       Ладно. Спрашивать у Поттера напрямую зачем он хочет подружиться именно с ней — глупо. Он не идиот, как бы странно это не звучало. Соврет.       Лучше играть по его правилам. Пока.       — Пойду в гостиную к себе, — честно ответила Эстелла. — Ты за этим пришел?       Она честно пыталась быть дружелюбной. Выходило… странно. А что оставалось?       Первый раз Эстелла Блэк встала на такую зыбкую дорожку. Почти ледяная прорубь, которая трещит, а ты вот-вот уйдешь глубоко под воду.       Джеймс не выглядел потерянным или оскорбленным. Почесал затылок, снова улыбнулся — всегда он улыбается? — протянул пергамент.       — Речь принес. И повидать тебя захотелось.       Точно дежавю.       — Мне нужно её редактировать под себя? — спросила Эстелла, забирая пергамент.       — Нет, я все сделал. Это твоя часть. Прочитай и всё.       Эстелла попыталась улыбнуться. Да что ж такое! Не получалось вести себя с ним… как друзья?       Мерлин, они не друзья! Он хочет ими стать.       А Эстелла? Хочет?       — Спасибо, наверное, — хмыкнула она. — Ну… мне пора?       Поттер нахмурил брови, будто не понял, что она имеет ввиду. Через секунду спохватился:       — А, ну да. Я тебя встречу, когда закончите, чтобы одна не шаталась, договорились?       Эстелла заглянула ему в глаза. Секунда, две… Ничего, кроме вопроса, который он задал. Вернее, утвердил.       Нет, ты откажешься. Ты точно откаже…       — Да, хорошо. До отбоя закончим.       …шься.       Ну и дура. Еще толком не знаешь, чего ему надо и зачем он все это устроил, а уже… Черт с ним!       Она смотрела в его глаза ровно сорок восемь секунд. Почти минуту — и не нашла никакого подвоха. Странное ощущение. Будто что-то не так, но ты не находишь.       Потому что хочешь верить. И, наверное, веришь.       Поттер протянул ей сжатый кулак, чуть поджав губы. Эстелла нахмурилась, вытянув руку вперед и не понимая, чего он вообще от неё хочет. Джеймс вдруг свободной рукой сложил её пальцы, превратив те в кулак, а затем отбил своим. Выглядело неуверенно. Странно.       Всё, что он делал — было странным.       Развернувшись, Джеймс ушел к себе в комнату, оставляя Эстеллу в одиночестве. Оттолкнувшись от проема, она бросила речь на стол, собираясь выходить на вечеринку, как вдруг взгляд зацепился за зеркало и тугую прическу на голове.       …Так лучше. Тебе идёт…       Идёт?       Словно в доказательство мыслям, маленькая шпилька неприятно впилась в кожу головы, а тугая резинка натягивала волосы. Эстелла не успела подумать, как резко дернула сначала одну шпильку, затем вторую, а следом на пол полетели все остальные. Резинка упала последней.       Разбив черные кудри руками, Эстелла снова посмотрела на себя. Да. Так определенно лучше.       В родные подземелья она добралась спустя десять минут. Спускаясь по лестнице, Эстелла не слышала ничего, кроме мрачной тишины и треска факелов на стенах, что хоть немного освещали темный коридор.       У самого входа в неё буквально врезалась Дарлея.       — Эсси! Я тебя обыскалась, — приторно пропела подруга и схватила её за плечи. — Там… ну… давай не туда, м? Там всё очень… посредственно.       — Ты же сама неделю вопила, что я с вами не появляюсь, — удивилась Эстелла, — а теперь вдруг отговариваешь?       — Просто, ну… мальчики, как всегда, — замялась Дарлея. — Пиво на диван, проклятье в потолок. Ужас.       Что-то не сходилось. Эстелла прищурилась. Нет, Забини была трезва, но явно нервничала.       — Пойдём, — твёрдо сказала Эстелла и обошла подругу. — Уже ничего не спасёт ваш диван.       Дарлея что-то забормотала за спиной, но было поздно. Пароль произнесён. Камень сдвинулся в сторону.       И тут она поняла: всё гораздо хуже, чем предполагалось.       Не грязь. Не пьяный угар. Даже не испорченный диван или пьяные подростки по всей комнате…       Нет. Это было бы… проще. От того и хуже.       — Я ничего не знала, клянусь, — прошептала на ухо Дарлея. — Можем уйти…       — Поздно, — шепнула в ответ Эстелла. — Будь начеку.       Дарлея успела кивнуть, как вдруг…       — C'est fou! Эстель! — раздалось театрально. — Как я рад снова быть ослеплён твоей неземной красотой, mon cœur! Тебе очень идут распущенные волосы! Сменила стиль?       В центре комнаты, среди отдыхающих старшекурсников, стоял Криспин Нотт — с бокалом в руке, в каком-то нелепо элегантном жилете и надменным выражением лица. Он поклонился ей, будто они в Версале.       — Крис, — выдохнула Эстелла, теряя равновесие в реальности. — Тебя не было с мая. Я думала, ты перевёлся.       Или умер. Прости господи.       — О, ma douce naïveté, — всплеснул он руками, взяв Эстеллу под локоть. — Братец Тибериус счёл, что мне будет полезна практика в Неаполе. Итальянские вампиры, дорогая, — совсем иной сорт, нежели эти тоскливые шотландские привидения.       Эстелла закатила глаза.       — Удивительно, что ты не начал разговаривать на итальянском, Крис, — не удержалась от колкости она.       Криспин, по всей видимости, проигнорировал весь подтекст её тихого ужаса и продолжал с энтузиазмом настоящего театрального фанатика. Или счёл это за флирт. Его взгляд затуманился от самодовольства.       — Эстель… ты не представляешь, как мне не хватало твоего ледяного взгляда. Твоя неприступность… ах! — он поднял глаза к потолку. — Ты — как тень в лунную ночь, как аромат белладонны под плащом убийцы!       Она стиснула зубы.       О, Мерлин. Он даже стал хуже, чем был.       — Спасибо, Крис, — натянуто произнесла она, делая шаг в сторону. — Ты выглядишь… ну, загорелым.       — Ах, Италия, — вздохнул он томно. — Там такие страсти… Столько настоящих поэтов. Один вампир, клянусь, читал мне свои стихи под звуки мандолины. Он сказал, что мои глаза напоминают ему тоску по умершей жене.       — Звучит… бессмысленно, — вырвалось у неё.       Он не заметил. Конечно же.       Эстелла села, глядя по сторонам, как бы невзначай — нет ли спасения? Может, кто-то? Розье? Забини? Даже Бёрк с его тупыми шутками подошёл бы…       — Мне снилось, как ты танцуешь босиком в саду, — продолжал Криспин, устраиваясь рядом, слишком близко. — Я даже начал писать об этом пьесу. Или роман. Не знаю. Слишком трагично. Слишком личное. — Он наклонился ближе. — Ты не против, если я посвящу тебе предисловие?       Предисловие. К пьесе. О босой Эстелле.       Господи помилуй…       — Может, стоит посвятить его вампирам? — процедила она сквозь зубы, изящно отодвигаясь.       — Но ты вдохновляешь, — не унимался он. — Без тебя — я как волшебник без палочки! Как француз без багета!       У неё дернулся глаз.       Четыре года.       Четыре года он таскался за ней: цветы, баллады, письма, признания, предложения сбежать в Париж и дурацкое прозвище «Эстель» на французский манер.       Он звал её жениться. Один раз — на полном серьёзе — предложил оформить помолвку и отправиться на литературную терапию в Тоскану. В тот момент они учились на третьем курсе.       И только когда в мае шестого курса он исчез — она впервые выдохнула. Эстелла надеялась больше никогда его не увидеть.       Теперь всё вернулось. Да, Нотт вернулся. И его пафос — тоже.       Больше всего на свете ей хотелось налить себе что-нибудь покрепче, и чтобы этот вечер прошёл без его обожания.       Потому что внимание Криспина было… навязчивым. Как муха в мармеладе.       — Крис, ты опять поёшь свои баллады о любви? — раздался голос Дарлеи, сухой и лениво-язвительный. — Ну честно, тебе не надоело быть драмой на ногах?       Забини сидела на подлокотнике дивана, перекидывая ногу через колено. На ней была полупрозрачная чёрная блуза и высокие брюки — как всегда, стильно. Она глядела на Нотта с ленивым презрением, потягивая эльфийское вино из готического бокала.       Криспин даже не обернулся.       — Любовь, Дарлея, — произнёс он с пафосом, — не требует побед. Она требует чистоты намерений.       — Ага, — хмыкнула та. — А ещё — личного пространства. Отодвинься от неё, пока я не сломала тебе шею.       Храни тебя Мерлин, Забини. Эстелла благодарно посмотрела на подругу, когда Криспин фыркнул, но все же отсел чуть дальше, чем был.       Вечеринка тем временем шла своим чередом.       То есть… никуда особо не шла. В углу двое слизеринцев спорили о честности судей на школьных дуэлях. У дивана спал Грэхем Бёрк, уронив голову в пустую миску из-под желейных червяков. На столике кто-то пытался развести картишки, но карты были зачарованы и то и дело подпрыгивали. Дарлею утянул в танец Митчел Моррин.       У стены Теренс Хиггс наложил на бутылку заклинание, чтобы она пела ему итальянскую оперу — теперь из неё раздавалось O, mio babbino caro в исполнении лягушачьего хора. В углу кто-то пытался зажечь камин заклинанием, но только расплавил кочергу. Пахло чем-то странным — смесь аромата розмарина, вина и пролитого зелья.       Тускло. Слизерински-угрюмо. А посреди этого театра бессмысленности — Криспин. Он снова обратился к Эстелле, будто никто другой в комнате не существовал:       — Эстель, — протянул Криспин, снова наклоняясь, — скажи только слово, и я сочиню для тебя симфонию… или, хотя бы, приличную оду.       Эстелла уже подумывала сбежать в спальню, выдумать головную боль, или наложить на себя заклинание молчания, как вдруг…       — Эстелла, — раздался сзади холодный, резкий голос. — Иди сюда.       Она резко обернулась. Регулус стоял у стены, в тени, как обычно. Его взгляд был мрачным, но цепким.       Святой Салазар, братишка, ты очень вовремя.       — Сейчас, — бросила она Криспину и тут же поднялась. — Прости. Надо поговорить с братом.       — О, но я ещё не закончил…       — Я закончила.       Она направилась к Регулусу. Тот не шелохнулся, просто наблюдал.       Каждый её шаг сопровождался ударом сердца, что било в висках. С появлением Криспина, Эстелла уже и позабыла, что шла сюда с целью поговорить с младшим братом. Переступить через свою гордость и помириться.       Регулус, всё еще молча, отвернулся от сестры, сунув руки в карманы. Кивнул головой, чтобы она шла за ним. Эстелла послушалась. Шла за ним в спальню, точно марионетка, а когда дверь захлопнулась, младший Блэк повернулся, лениво рассматривая сестру.       — Просто спас меня, — выдохнула Эстелла, всё ещё ощущая на коже липкие тени присутствия Криспина и его избыточного обожания.       — Не благодари. Я из корыстных побуждений, — спокойно ответил Регулус, даже не взглянув на сестру. Его тон был ровный, почти отстранённый, как всегда. Но во взгляде — что-то тёмное, неясное.       Он достал из внутреннего кармана мантии небольшой свёрток, аккуратно перевязанный зелёной лентой. Подцепив его пальцами, как нечто ядовитое, сунул Эстелле в руку.       — Хочу, чтобы ты объяснила мне это.       — Что это? — нахмурилась она, разворачивая ленту.       — Прочти, — коротко бросил Регулус. — До конца.       Было что-то тревожное в его голосе. Не гнев, не упрёк. Что-то похожее на… разочарование.       Эстелла развернула пергамент — почерк был безошибочно узнаваем. Резкий, угловатый, как когти. Беллатриса.       «Дорогой Регулус, Ты всегда был умным мальчиком. Таким, каким должен быть Блэк. Осторожным. Преданным. Сильным. Но не заблуждайся, не каждый, кто носит эту фамилию, достоин её. Осторожно с Эстеллой. В её голове тлеет не просто сомнение — она враждебна к наследию. Она строит планы. Думаю, ты понимаешь, о чём я. У тебя есть имя. Будущее. Цель. А она? Её действия начинают напоминать измену крови. Я не удивлюсь, если однажды она попытается устранить тебя. Не напрямую — она не дура. Но тихо. В тени. По-женски. Не доверяй ей. И держись ближе ко мне. С любовью и преданностью, твоя кузина Беллатриса.»       Эстелла почувствовала, как что-то тяжёлое и ледяное сжалось внутри. Слова резали. Даже не по сути — по самому факту существования. Внезапно захотелось разодрать Беллатрисе лицо в кровь. Без палочки.       Хотя, нет. Можно воткнуть эту палочку ей в глаз.       — Это бред, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от письма.       — Вот и скажи мне это в лицо, — спокойно произнёс Регулус, пристально наблюдая за сестрой. — Ты хотела меня устранить?       Она сжалась в комок, резко вскинув на брата глаза. Регулус выглядел как брошенный котенок. Он действительно думал…       — Рег, ты веришь в то, что несёт эта припадочная? — Эстелла сжала письмо так, что пергамент хрустнул. — Ты серьёзно думаешь, что я хочу устранить тебя? Что я способна…       — А ты способна? — перебил он. Спокойно. Не обвиняя. Но как будто проверяя.       Эстелла замолчала. Регулус действительно верил, что она чудовище.       Мерлин, почему осознание всегда приходит настолько поздно? Младший брат верит психопатке-кузине, не доверяя родной сестре…       — Я твоя сестра, — выдохнула она наконец. — Я обязана защищать тебя, чего бы мне это не стоило.       Регулус чуть отвернулся, будто бы это признание задело его больше, чем он ожидал. На несколько долгих секунд между ними зависло напряжённое молчание.       — Или давить, — только и сказал он.       У неё пересохло в горле. Сделала шаг вперед, выбрасывая проклятое письмо подальше и резко хватая младшего за руку. Регулус отвёл глаза.       — Слушай, — мягко проговорила Эстелла. — Белла была у меня три дня назад, Рег. Она хотела, чтобы я убила нашего отца. Перестала давать ему зелья, а ты стал наследником. Всё, чего хочет добиться Лестрейндж своими письмами — твоё доверие. Чтобы ты перестал верить мне, понимаешь?       Регулус молчал, смотря своими серыми глазами так глубоко и чисто, что ей снова захотелось плакать.       — Пожалуйста, Регулус, — с нажимом прошептала Эстелла, перебивая брата. — Я… я на твоей стороне.       Вот и всё. Так легко это сорвалось с её губ. Как исповедь, почти.       — На моей? — усмехнулся сильнее Регулус. — Ты? Среди «грязнокровок и предателей»? Серьезно? Эсс, ты ври, но не завирайся.       Он не кричал. Не обвинял. Он говорил тихо, почти отстранённо, и от этого было только хуже. Потому что он действительно сомневался.       Эстелла смотрела на него и не узнавала. И в то же время — знала слишком хорошо. Этот взгляд. Этот голос. Этот яд. Всё то, что она в детстве видела в зеркале. Всё то, чему учила их мать. То, что теперь Регулус носил как броню.       — Я не… — она опустила взгляд, — я не идеальна, Рег. Я правда многое сломала. Но… я всё ещё — твоя семья. Я бы умерла за тебя, и ты это знаешь.       — Ты думаешь, «умерла бы» — это аргумент? — Регулус криво усмехнулся. — Все Блэки умирают за кого-то. Или за что-то. Чаще всего — за бред. Вот Беллатриса умрёт за «чистую кровь», и что? Великая честь?       Он сделал шаг назад. Почти незаметно. Но для Эстеллы это было как удар в грудь.       — Я не хочу, чтобы ты умирала за меня, Эсси, — его голос дрогнул. — Я просто хотел, чтобы ты была рядом.       Эстелла закрыла глаза.       Она уже не знала, что страшнее: потерять брата из-за Беллатрисы или потерять его вот так — тихо, внутри него самого.       — Я всегда была рядом. Даже когда ты меня ненавидел.       — А теперь?       Она открыла глаза.       — А теперь… — Эстелла вскинула подбородок, — я с тобой. И если придётся — я вытащу тебя из-под той лавины, в которую тебя хочет утянуть Беллатриса. Чего бы мне это не стоило.       Регулус смотрел на неё. Словно сквозь, словно впервые.       — Прости меня. Пожалуйста, — тихо шепнула она, сжав кулаки.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. И — крепко, молча — обнял.       Она замерла, как будто сердце перестало биться. Потом вдохнула — резко, дрожащим вдохом — и прижалась лбом к его плечу.       Он пах домом. Тем самым — потерянным, детским. Эстелла всхлипнула и зажмурилась, позволяя себе быть слабой — на эти несколько секунд. Пару слезинок рухнули на братское плечо.       — Придешь ко мне на тренировку? — шепнул он куда-то в волосы. — Завтра в четыре.       И это было громче любых принятий извинений. Эстелла усмехнулась, а затем прижала брата за спину сильнее.       — Конечно, — улыбнулась она.       Конечно она придет. Принесет с собой какую-то вкусную булочку, горячий шоколад и будет аплодировать в те моменты, когда у Регулуса будет получатся особенно хорошо.       Они продолжали стоять в обнимку, молчанием говоря друг другу так много, как никогда не говорили. Теперь Эстелла знала — всё будет хорошо.       Теперь — да.

***

      Подземелья дышали прохладой. Стены, будто намокшие от сырости, отражали слабое, зелёное свечение факелов. Тени вытягивались странно, как будто следили за ней. Но Эстелле было всё равно — вперёд её толкала лёгкость. Не эйфория, нет. Просто впервые за долгое время стало как-то… не страшно.       И правильно. Всё было правильно.       У входа в один из боковых коридоров, подсвеченный тусклым светом факела, ждал Поттер. Привычно в рубашке навыпуск, с руками в карманах. Волосы растрёпаны. Очки чуть съехали на нос. И почему-то это показалось ей — впервые — не раздражающим, а… настоящим.       — Ты пришёл, — тихо сказала она, будто бы сама себе.       Он повернул голову:       — Я же сказал, что буду. Ты чего так долго? Я тут уже подумал, что ты передумала и решила снова шипеть на меня.       — Не сегодня, Поттер, — Эстелла усмехнулась, поднимаясь к нему по ступеням. — Сегодня я добрая. Местами.       Он посмотрел на неё внимательно. Что-то в её лице изменилось. Не то чтобы ушла тень — скорее, она больше не пряталась.       — Всё в порядке?       — Почти, — Эстелла остановилась рядом, облокотившись плечом на холодный камень. — Ты не поверишь, что стряслось.       — М-м?       — Нотт вернулся. Помнишь такого?       Поттер моргнул. Потом второй раз.       — Кто?       — Криспин Нотт, — повторила Эстелла с нажимом. — Человек, способный одновременно рецитировать Оды и пытаться поцеловать тебя в бровь.       Джеймс захохотал. Искренне, в голос. Эстелла улыбнулась, покачав головой.       — Ты серьёзно?       — На сто процентов. Вернулся. Снова учится. Ходит, как будто ничего не было. Даже волосы не поменял — всё те же локоны «по последнему плаксивому модному писку».       — Подожди… Это же тот, который однажды пытался доказать, что чистая кровь — это «магически стабильное состояние», а потом у него взорвался котёл?       — Тот самый, — с ухмылкой подтвердила Эстелла. — Он ещё писал любовные стихи профессору по артефактологии и утверждал, что в роду его отца была вейла. Хотя, судя по лицу, вейла его, видимо, прокляла.       Он рассмеялся — сначала тихо, потом всё громче, пока не зажал ладонью рот, чтобы смех не разнёсся по коридору. Эстелла наблюдала, как он запрокидывает голову и смеётся по-настоящему, не как гриффиндорец в компании, не как капитан команды.       А просто как парень, которому действительно смешно.       И ей стало легче. Потому что она сама тоже смеялась.       — А ты смеёшься, — сказал он тихо. — Не язвишь, не отталкиваешь. Смеёшься по-настоящему.       Эстелла на секунду опустила глаза. Потом чуть наклонилась вперёд, глядя в пол и разглядывая носы своих туфель.       Действительно, смеётся.       Рассказывает ему о Нотте. Разве это плохо — смеяться? Плохо — на мгновение ощущать себя обычной девчонкой, которая может хохотать, распускать волосы и просто… разговаривать?       Эстелла села на перилла, взглянула вверх, на тёмный каменный свод. И вдруг, как-то сама собой, тишина снова вернулась — но не гнетущая, а глубокая. Почти уютная.       — Знаешь, я много думала, — тихо сказала она, глядя в темноту. — О том, как нас учили. Что нам вдалбливали. О том, что такое «честь», «долг», «наследие». Я повторяла эти слова вслух так часто, что сама перестала понимать, что они значат.       Джеймс смотрел на неё с неожиданной теплотой. С удивлением, как будто не ждал увидеть именно это. Не сарказм, не ледяное превосходство — а её. Как открытую книгу.       — А теперь?       Эстелла пожала плечами. Мелко. Почти нежно.       — А теперь я начинаю понимать. Что «правильно» — не всегда то, что удобнее. Или безопаснее. И точно не то, что у нас в крови. Иногда правильно — это слушать себя. Даже если это делает тебя чужим для своих.       Поттер не перебивал. Просто стоял рядом. Слушал.       — Я не уверена, кто я такая, — продолжила Эстелла. — Но я точно знаю, кем не хочу быть. И если быть собой — значит дружить с тобой, смеяться над Ноттом, или бегать под дождём… что ж. Пусть будет так.       Он не ответил. Только улыбнулся. В глазах мелькнул свет — чуть ироничный, чуть обнадёживающий.       Эстелла улыбнулась тоже. Не ради кого-то. Для себя.       И на пару мгновений всё стало проще. Ветер в подземельях, зелёный свет, далекий стук шагов — всё это не имело значения. Только они. Только это ощущение правильности.       И то, что впереди, было уже не страшно.       Она не знала, смогут ли они стать друзьями, но… быть может, хотела попробовать.       За окном стоял октябрь.       Месяц, что ломал границы и рушил старые стены между людьми. Или — пытался. Эстелла не знала, справится ли он. Но в этот вечер ей казалось: если где-то и начинается настоящее тепло, то именно там — в холодных подземельях, среди свечей, смеха и тихих слов, впервые сказанных всерьёз.       Октябрь 1977 года был холодным. Но грозился стать тёплым.