Треск
15 июля 2025, 20:5512.
«Некоторым вещам не положено сбываться. Даже если они — единственное, чего ты хочешь.»
***
Джеймс Поттер не объявился ни на второй день. Ни на третий. Ни через месяц. Ни через полтора. Они перестали существовать друг для друга настолько, насколько это возможно, когда живёшь в замкнутом пространстве Хогвартса. Их общение свелось к редким, чужим, будто автоматическим формальностям: собрания старост, перепалки за распределение дежурств, сухие переклички в коридорах. И даже на совместных патрулях между ними зияла дистанция. Не физическая — ощутимая, почти осязаемая стена из напряжения и холодного равнодушия. Он сделал то, чего она от него хотела. Поттер отступил. Словно вычеркнул себя из её мира. И Эстелла… Эстелла должна была чувствовать облегчение. Должна была вернуться к привычному порядку вещей: к зельям для отца, к встречам с однокурсниками, к тренировкам Регулуса, к соблюдению всех правил дома Блэк. Возможно, взглянуть на другого парня, который мог стать потенциальным женихом в будущем. И она вернулась. Вроде бы. Даже стала улыбаться Криспину Нотту, что сиял ярче, чем начищенный кнат, получая внимание от девушки. И всё было нормально. Настолько, насколько это было реально. Только пустота внутри не заполнялась ничем. Всё вокруг казалось чужим. И жизнь продолжалась как по сценарию, написанному за неё другими. Не так, как чувствовала Эстелла. Тот проклятый октябрь не уходил из памяти. Он въелся под кожу, залез в сердце. И избавиться от него было невозможно, как бы она ни старалась. Он оставил шрамы, даже не касаясь её по-настоящему. А потом Джеймс появился рядом с Лили Эванс. В середине ноября. Слишком рядом. Они были везде: в коридорах, за столами, в классах, на улице. Эванс смеялась его шуткам. Эванс позволяла себе касаться его — поправлять галстук, дерзко откидывать с его лба растрепанную чёлку, бросать те самые взгляды, которыми когда-то цеплялась за него Эстелла. Будто могла так делать. И он позволял это. Это видели. Об этом говорили на каждом углу. Поттер больше не носился за ней, не лез к ней с глупыми подкатами, не пытался её победить. Он смотрел на Эванс иначе. Будто нашёл то, чего давно искал, то, ради чего стоило меняться. И, возможно, он действительно менялся. Становился серьёзнее. Тише. Взрослее. Именно для Лили. И это жгло. Хуже любой раны. Эстелла ненавидела себя за то, что замечает это. За то, что ловит каждую деталь. За то, что её собственное сердце сжимается, как проклятый комок, всякий раз, когда Лили смеётся слишком звонко, или Поттер подаёт ей пальто, или просто касается её плеча. Это было жалко. Унизительно. Больно. Она ни разу не подошла к нему. Ни разу не заговорила первой. Ни разу не позволила себе объяснений. Потому что смысл? Всё и так стало на свои места. Она сама выгнала его из своей жизни. А потом наступали вечера. И всё возвращалось. Каждую ночь, когда она оставалась одна в комнате старост, когда снег заваливал окна, когда казалось, что время остановилось — Поттер вновь был рядом. Он всегда останавливался у двери. Она чувствовала его присутствие, даже если закрывала глаза. Эти шаги ни с чем не спутать. И он всегда уходил. Это происходило изо дня в день, как проклятый ритуал. И Эстелла, лёжа в темноте, вжимаясь в подушку, слушала, как его шаги тают по коридору. И сердце каждый раз будто рвалось наружу — в надежде, что однажды он останется. Что однажды он захочет объяснить. Вернуть. Но он уходил. Каждый раз. И это было правильно. Джеймс делал всё правильно. Поттер исчезал из её жизни, но из головы — нет. Он был везде: в отражениях витражей, в эхе шагов, в чужих разговорах, в собственном сердце. А с недавних пор — ещё и рядом с Лили. Эстелла должна была его вытолкать. Вытравить. Забыть. Но каждый раз слышала запах его парфюма в коридоре. Даже тогда, когда его не было по близости. Она старалась не скучать. Из всех сил. Получалось? Нет. И выбора у неё больше не было. Только Кастор, чёрный комок на подоконнике, который всё же получил своё имя, и редкие разговоры с Римусом Люпином были её остатками осени. Всем, что она сохранила от того времени. От него. Поттер ушёл. Слишком правильно. Слишком навсегда. А боль осталась. Время текло дальше. Снег шёл почти без перерывов. Хогвартс утопал в сером небе и сугробах, замерзшие окна покрывались сложными узорами инея, а в воздухе висело Рождество. Праздничные огни, дурацкое веселье, мандарины и шоколадные лягушки. Жизнь шла своим странным и привычным движением, а в середине декабря, одним темным вечером, когда она сидела на полу своей спальни, перебирая учебники, чтобы занять руки, в окно постучала птица. Сова — чужая, не знакомая ей птица. Чёрная, как копоть. Конверт — белый, почти серый, с официальной сургучной печатью, без лишних украшательств. Такие письма не приносят хороших новостей. Она знала это сразу. Пальцы дрожали, когда она его вскрыла. Бумага шуршала громче разговоров вокруг. Внутри — несколько слов, сухих, выверенных, чужих: «С глубокой скорбью извещаем глубокоуважаемую леди Эстеллу Вальбургу Блэк, что её отец, господин Орион Блэк, преставился в вечность. Церемония прощания состоится 18 декабря. Присутствие представителей рода обязательно.» Больше ничего. Этого хватило, чтобы сердце тяжёлым камнем рухнуло вниз, в пустоту, в никуда. Она всегда знала, что этот день придёт, но никто не готовит к факту. Ни воспитание, ни фамилия, ни принципы, которые вбивали с детства. Это случилось. Слишком неожиданно. Эстелла знала, что будет дальше. Всё стало очевидно с первых слов в письме. Ни одной эмоции, ни намёка на утешение. Только факты. Только сухая необходимость. Ориона больше нет. А значит — Регулус станет наследником рода Блэков. Единственным. Главным. А значит — она, как полагается хорошей чистокровной дочери, превратится в разменную монету. Союз. Слияние фамилий. Свадьба, выверенная до последней капли крови. Уже этим летом. Холод пронзил до костей. Она не удивилась. Внутри всё опустело задолго до этой ночи. Просто теперь это стало реальностью. Эстелла помнила, как вышла в пустой коридор Хогвартса, спешно направляясь к подземельям. Как вошла, протискиваясь между блуждающих там однокурсников. Дошла до спальни Регулуса, заставая брата сидящим на стуле. Регулус стеклянными глазами смотрел на письмо, сжимая то в пальцах до хруста бумаги. Эстелла обняла его. Крепко, прижимая голову рукой к себе. Целовала в лоб, шепча одно и то же: — Всё будет хорошо. Она рядом. Она поможет ему — обязательно. Пока Регулусу пятнадцать — никто его не тронет. Он слишком мал и юн. Пожиратели в любом случае будут ждать, а за это время Эстелла успеет что-то придумать. Её даже не волновал брак. В ту ночь — не волновал. В голове звучала только одна мысль: Регулус. Спасти Регулуса. Защитить, удержать от той бездны, в которую семья затягивала каждого из них, словно цепями. Всё остальное — к чёрту. Её собственная судьба? Слияние фамилий? Брачные договоры? Это подождёт. Сейчас — брат. Она гладила его по волосам, как когда-то — маленьким мальчиком, которого родители заставляли стоять часами на уроках чистокровного этикета. — Я рядом, Рег, — повторяла она, не зная, слышит ли он. — Всё будет хорошо. Я обещаю. Эстелла обещала. Не понимала ещё как, но обещала. И когда Регулус, наконец, поднял на неё пустой, потерянный взгляд, внутри что-то хрустнуло. Он был ребёнком. Ещё совсем ребёнком. И мир уже ломал его. Уже вытягивал душу из него через фамильные обязательства и кровные клятвы. Эстелла вернулась к себе глубокой ночью. Слёзы высохли. Руки дрожали. Но лицо было спокойным, ледяным. Она села у окна. Чёрный Кастор, будто почувствовав, что что-то случилось, свернулся клубком у её ног, тонко урча, тыкаясь мордой в ладони. Она жила в этой системе, как механизм, как винтик в фамильной машине. Чистая кровь, амбиции, контроль. Всё было предсказуемо. Всё — как по сценарию, из которого давно вырезали место для чувств. Эстелла прислушалась к тишине за дверью. И именно этой ночью она почему-то ждала его сильнее всего, в глубине души надеясь, что он войдет. Постучит. Этой ночью Поттер не пришел. А уже утром, когда бледное зимнее солнце едва заглянуло в окна, Эстелла молча собирала вещи на два дня отъезда домой. Чемодан послушно открывался, предметы по взмаху палочки сами складывались внутрь. — Не переживай, я присмотрю за Кастором, — раздалось сзади. Дарлея стояла в дверях, опираясь плечом о косяк. Улыбалась, но взгляд был тёплый, внимательный. Она медленно подошла и погладила Эстеллу по плечу. — Ты как? Эстелла пожала плечами, поправляя чемодан. Голос сорвался, выдал её с головой, но она попыталась держаться. — Никак, — честно ответила. — Больше переживаю за Регулуса. — Ты сильная, Эсси. — Дарлея сжала её плечо крепче. — Ты всегда вытаскивала всех. И себя вытащишь тоже. — Не факт, — слабая усмешка. — Но спасибо, что веришь. Дарлея ещё что-то хотела сказать, но сдержалась. Только задержалась взглядом на ней — так, будто прощалась. Эстелла не хотела прощаний. Прощания — это окончательно. А она уезжает всего на пару дней. — А Кастор… Он… — Эстелла замялась. — Он любит, когда его чешут между ушами. — Я разберусь. — Дарлея улыбнулась чуть мягче. — Он тебя дождётся. И я вместе с ним. Они крепко обнялись, простояв так около минуты. Когда Эстелла вышла в коридор, чемодан тихо покатился за ней, послушно следуя на заклинании. По привычке она повернула голову, задерживая взгляд на двери, за которой жил Поттер. Тишина. И, может, так было проще.***
Больше всего на свете Эстелла ненавидела похороны. Особенно похороны членов семьи. И вовсе не потому, что ей было горестно или невыносимо. Её утомляли лживые речи, напыщенные лица и эти театральные траурные ужимки, за которыми едва скрывалась жадность, злоба и холодный расчёт. Похороны Ориона Блэка были именно такими — вылизанными до блеска, выверенными до последней детали. Всё, как положено лорду древнейшего и благородного рода: мантии из чёрного бархата, родовые гербы, мрачные орнаменты, едва заметные заклятья, укрывающие территорию. Тёмные цветы, траурные ленты, прозрачный купол чарами натянут над аллеей, чтобы внезапный моросящий дождь не коснулся гостей. Эстелла и Регулус стояли в самом центре. Их выстроили, словно витрину для показа: «Смотрите, вот лицо семьи, кровь Блэков, будущее рода». От их осанки зависело, что подумают остальные. Регулус держался неподвижно, лицо — холодное, мраморное, словно выточенное из камня. Он даже не моргал, только взгляд время от времени стекленел сильнее, когда к ним подходили очередные «близкие друзья» семьи. — Мои соболезнования, мисс Блэк, — шипящей змеёй проплыла мимо Нарцисса, коснувшись ладони Эстеллы вежливым касанием. — Время, конечно, ужасное… но род должен держаться. Мы все этого ждём. Эстелла едва кивнула, внутренне скривившись. «Мы все ждём» — звучало почти как угроза. — Благодарю, Нарцисса, — сжато процедила она. Мимо прошёл кузен из дальних ветвей, за ним — какой-то чистокровный француз с фамилией, которую она не успела уловить. Слова текли, как ядовитый сироп: — Такой утратой не измеришь боль… — О, Орион был для нас примером… Вальбурга, одетая в плотный чёрный шёлк, толкала речь возле саркофага. Слова сыпались ровными заученными фразами: — …он ушёл, но оставил нам честь, долг, кровь… Эстелла нарочно не слушала. Она впивалась взглядом в толпу: родня, политические союзники, знакомые, ненавистные лица. Многие пришли не из скорби — выторговать влияние, угадать расклад, перехватить слухи. — Смотри, как они все здесь, — приглушённо бросил Регулус, не поворачивая головы. Его голос был ровный, но губы едва шевелились. — Ждут, когда мать озвучит, кто теперь держит фамилию. — Словно стервятники, — процедила Эстелла, сжав ладони в кулаки под мантией. — Даже траур превратили в спектакль. — А что ты хотела? — Рег усмехнулся одними глазами. — Тут каждый из них мечтает забрать фамильные артефакты и титулы. Ты думаешь, им важно, что Орион мёртв? Завещание, не более. Эстелла молчала. Её взгляд снова заскользил по толпе, облачённой во всё чёрное. Платья, мантии, шляпы с вуалями — всё шевелилось, словно чёрное змеяное гнездо, клубком извиваясь у мраморного саркофага. Лица — холодные, блёклые, фальшивые. Каждый второй здесь готов был ещё утром отравить Ориона ради фамильной библиотеки или очередного перстня с геральдической печатью. Эстеллу тошнило от одной только мысли, что кто-то из этих старикашек, изображающих убитого горем друга семьи, может занять место её будущего жениха. Мерзость. Проклятая мерзость. Она сжала зубы, чувствуя, как под перчатками скрипят суставы от напряжения. — Если Вальбурга начнёт раздавать обещания прямо сегодня, — снова шепнул Регулус, едва шевеля губами, — ставки поднимутся. Смотри. Эстелла скосила глаза: к их матери уже тянулись несколько фигур — один из Мальсиберов, дальний родственник, седой и вечно источающий запах пыльных подвалов, и Долорман Бёрк — холодный, как лёд, с этой своей кривой улыбкой, будто знал все их секреты. И Эстелла знала точно, с какой целью они все идут к ней. Ну, конечно. Появилась новенькая разменная монетка. — Пусть только попробуют, — процедила Эстелла, поправляя ворот мантии. — Я скорее сама себя отравлю, чем соглашусь на один из этих «союзов». — Не горячись, — Рег усмехнулся так, что это почти походило на нервный тик. — Не думаю, что она сразу тебя отдаст. Помучает еще. Им хотелось смеяться. И исчезнуть отсюда разом. Но оба стояли — ровно, как того требовал род, словно статуи на чужом пьедестале. Из толпы доносился сдавленный говор: — Говорят, старший сын даже не приехал… — Ну а ты что ожидал? Отказник, предатель… — Позор семье… — Теперь младшему дорога вычищена, глядишь, вырастет в нового лорда… — А девчонка что? Замуж собираются отдавать?.. — Пора бы… Эстелла закрыла глаза, чтобы не закатить их. Все эти разговоры казались ритуалом не меньше, чем церемония прощания. — Они правда думают, что всё уже решено, — Регулус едва заметно качнул головой. — Что отец мёртв, и всё, партия сыграна. — Они не знают нашу мать, — глухо отозвалась Эстелла. — Ни черта она им не отдаст просто так. Рег усмехнулся, горько, по-знакомому. Их взгляд снова пересёк толпу. Чёрный купол защищал их от моросящего дождя, но воздух был влажный, липкий. За аркой семейного склепа ветер чуть колыхал флаги с гербом Блэков. Чёрный на серебре. Змеиный узор, мантии, мрамор, пустота. Они стояли так ещё несколько минут, словно актёры на последнем поклоне, среди шипящих голосов, фальшивых соболезнований и жадных взглядов. Спектакль шёл своим чередом. Ровно до того момента, пока цепкий взгляд Эстеллы не зацепился за темную фигуру в конце. Эстелле захотелось врезать ей в глотку ещё до того, как она подошла ближе. — Смотри, — шепнул Регулус сбоку, — довольна, как кошка у молока. Сущая правда. Гул голосов стих так резко, что Эстелла на мгновение подумала, будто сама оглохла. Беллатриса Лестрейндж. Чёрное платье, обтягивающее, с жемчужными пуговицами вдоль рукавов. Волосы — растрёпанные, словно она только что вернулась из урагана, но в этом был её стиль. Губы — изогнуты в ядовитую усмешку, глаза блестели, как у кошки, на охоте. И ухмылка. Салазар. Эта ухмылка. Эстелле понадобилась всего секунда, чтобы понять — Беллатриса довольна. Чертовски довольна. Слишком довольна для похорон, даже таких, где все притворяются. Этого хватило, чтобы в следующую секунду до Эстеллы дошло, чему так радовалась несносная кузина. — Вот стерва, — шепнула Эстелла брату, сжав кулаки. — Это же она всё устроила. — Что?.. — не понял Регулус, нахмурив брови. Эстелла уже не слышала его. Она шагнула вперёд, лавируя сквозь ряды родственников, не слушая больше ни шёпота, ни слов матери, ни нарочитого траура. Белла заметила её сразу. Конечно, заметила. Она словно ждала этого. Её улыбка только расширилась. — Сестрица, — процедила Эстелла, приближаясь, — тебе весело? Беллатриса чуть склонила голову, будто разглядывая драгоценный камень: — Ты наконец-то заметила, как прекрасно всё складывается? — её голос был почти мурлыкающим, как будто разговор шёл за чашкой чая, а не среди чёрного моря поминок. — Это же ты всё устроила, — у Эстеллы внутри всё сжалось, и в голосе прорезался металл. — Ты добила его. Я права? Конечно, права. По лицу этой глупой дуры было видно. — Какая догадливая, — Беллатриса хмыкнула, ступая ближе, как кошка, змеящаяся вокруг добычи. — Он и так загибался. Старый, упрямый, уже не соображал, кто тут за что борется. Пришлось… подтолкнуть, чтобы малыш Регги быстрее принял то, что ему полагается. Шепот кузины вмиг стал острее и она приблизилась к уху Эстеллы, дернув ту за локоть: — Но это наша с тобой тайна, девочка. Ты же не хочешь, чтобы все думали, будто это ты отравила любимого папеньку, да? Эстелла не выдержала. Ей казалось, что она не злилась так еще никогда. Гнев буквально раздирал её грудную клетку. Кулак сам взметнулся вверх. Она сама не поняла, что сделала. Ударила вслепую — по щеке, скорее царапнула, чем попала как следует, но Беллатрису это только раззадорило. — Ах ты… — Белла перехватила её руку, дёрнула, подставила колено. Эстелла споткнулась, но не упала. Всё лицо горело, голова пульсировала. Они сцепились, как две разъярённые кошки, срывая друг с друга траурные накидки. Чёрная ткань ползла по земле, словно грязные змеи. Снег мешался с землей. — Ты всегда была слабачкой, — шипела Беллатриса, захлёбываясь собственным злорадством. — И сейчас только подтверждаешь это! — Пошла ты, — Эстелла потянула её за волосы, они посыпались клоками из причёски, шпильки и украшения летели на землю, блестя в утреннем свете. Их столкновение завлекло взгляды — кто-то из родственников ахнул, где-то совсем рядом уже вопила Нарцисса, приказывая Регулусу срочно вмешаться. Эстелле было плевать. Ярость полностью овладела телом. Она попыталась сбить Беллу с ног, та пошатнулась, обе покачнулись — ещё чуть-чуть, и они бы ввалились прямо в раскопанную могилу. За спиной зияла сырая чёрная яма, где уже покоился Орион Блэк. Белла зашипела, цепляя ногтем лицо Эстеллы, оставляя багровую полосу на щеке. — Хочешь туда следом? — прошипела она, толкая её грудью, ногами, сбивая дыхание. — Я тебе это устрою, поганая девчонка! Эстелла не сдавалась. Она навалилась на Беллу всем телом, обе поскользнулись на глине, пошли юзом прямо к краю могилы. Грязь, покрытая слоем снега, цеплялась за мантии, тяжёлые волосы липли к лицам. — Убью тебя, — Эстелла била кулаками вслепую, почти всхлипывая от злости. — Мерзавка, ты совсем из ума выжила! Беллатриса перехватила её, заломила запястье, злобно склонилась почти вплотную: — Я спасаю общество. А если для этого надо пожертвовать парой бесполезных слабаков или придется убрать с пути тебя и твоего сопливого братца — я сделаю это. Не сомневайся. Эстелла резко вывернулась, дернула Беллу за отворот платья, придушила тканью, прижав к себе, как куклу. Голос сорвался, хрипел, но каждый слог звенел сталью: — Если ты хоть пальцем тронешь моего брата, Беллатриса, я задушу тебя собственными руками. Прямо на этом чёртовом кладбище. Клянусь. Только дай мне повод. Сзади резко зазвучал чей-то пронзительный, холодный голос: — Достаточно. Вальбурга Блэк ступала к ним, словно живая тень. Её лицо было каменным, губы сжаты до предела, глаза полыхали ледяной злобой. Чёрная мантия развевалась, как у хищной птицы, готовой к нападению. Эстелла ещё не успела ослабить хватку, как материнская рука вцепилась ей в плечо. Железная, цепкая, как стальные клещи. Её затрясло сильнее. — За мной, — процедила Вальбурга сквозь зубы, даже не глядя на Беллатрису. — Немедленно. Эстелла бросила последний, полный яда взгляд на Беллу, но отпустила. Пальцы дрожали, в горле саднило от злости и бессилия. Родственники шептались, лица то злорадные, то осуждающие. Эстелле хотелось орать. Хотелось кинуться обратно, вцепиться Белле в волосы, добить эту безумную змею… Но хватка матери была крепче. Вальбурга вцепилась в плечо Эстеллы с такой силой, что кости под пальцами затрещали. Она тащила дочь сквозь толпу, не обращая внимания ни на чьи взгляды, словно волокла полуживого щенка с охоты. Они вошли в пустую гостиную особняка, где царил липкий полумрак. Дверь за ними захлопнулась, и Вальбурга зашипела: — Позорница. Эстелла молчала, зубы стучали от злости. В груди всё кипело, пальцы дрожали, плечи ныли от схватки. — Ты не просто испортила похороны. Ты поставила под удар честь семьи, — Вальбурга металась по комнате, её мантия шуршала, как шкура хищника. — Беллатриса — госпожа Лестрейндж, её слово — закон, а ты, глупая девчонка, устраиваешь истерику перед всеми. — Она убила его, — голос Эстеллы сломался, в нём ещё теплился гнев и обида. — Она убила Ориона ради своих игр. Вы думаете, она остановится? Она сделает Регулуса пешкой, а потом пустит его под нож. — Молчи, — Вальбурга резко схватила её за подбородок, заставляя смотреть прямо в ледяные глаза. Эстелла дёрнулась, но мать держала крепко. — Слушай меня внимательно, — голос Вальбурги опустился до ледяного шёпота. — С этого момента — шаг влево, шаг вправо — и ты вылетаешь из семьи. Сегодня же возвращаешься в Хогвартс. Запомни, деточка: у тебя нет власти. Есть только род. И ты будешь частью его, или перестанешь существовать в наших кругах. Ты выйдешь замуж, как положено. В ближайшем будущем я подберу партию, которая сыграет нам на руку после твоего… представления. Сердце Эстеллы кольнуло так, что на секунду перехватило дыхание. — Продадите меня? — выдохнула она с легкой усмешкой. Да. Она продаст. Вальбурга ухмыльнулась: — Не переоценивай себя, девочка. Я тебя создала. И я тебя уничтожу, если потребуется. А теперь вернись в школу. Сдерживай эмоции. Запомни, дочь моя: позор для семьи — худшее преступление. Хочешь гневаться — гневайся внутри. Хочешь мстить — мсти тихо. Но никто не должен видеть, как ты теряешь контроль. Эстелла стояла, словно приросла к полу, пальцы сжались в кулаки, губы побелели. Она покинет этот дом, как велено. Но внутри уже всё решено: Беллатриса ещё ответит. Они все еще ответят. Обязательно. Эстелла никогда не отдаст им брата. Даже если придется пойти на предательство.***
Эстелла никому не рассказала о своем внезапном возвращении в Хогвартс, кроме директора Дамблдора и Забини. Пусть она и считала его чудаковатым маразматиком, но радовалась, что Дамблдор понял всю ситуацию почти без слов. Директор освободил её от занятий на пару дней, чтобы как следует прийти в себя. Возможно, успокоиться. Но этого не произошло, как ни крути. Забрав своего кота у подруги, Эстелла ходила по комнате кругами, забыв напрочь о побитом лице и боли в лодыжке, которую она так неудачно подвернула, когда они с Беллатрисой устроили бойню на кладбище. Вопросы роем крутились в голове, так и не находя никакого ответа. Что делать? Что теперь делать? Как защитить Регулуса и не угодить в яму самой? Как их спасти? Взгляд наткнулся на окно, будто в нем были прописаны все ответы на вопросы. Внутренний двор Хогвартса был пустым, за исключением тех парочек, что кутались в шарфы и, очевидно, прогуливали занятия. Они раздражали Эстеллу. Или же — она завидовала им. Серьезно. Они были подростками, у которых вся жизнь была впереди. Ни о чем не волновались, радуясь грядущему Рождеству. Ждали, что поедут домой на каникулы, отмечать праздник с семьей. Они ни о чем не думали. Они просто — жили. Эстелла провела рукой по шее — привычный жест, который всегда немного успокаивал её. Регулус тоже был хорош. Он действовал по какому-то своему странному и детскому плану, который определенно точно не приведет ни к чему хорошему. Играл с Беллатрисой, словно ребенок с зажжённой спичкой возле горючего. Смелость иногда не показатель ума. И в этом случае — так и есть. Если Беллатриса убрала Ориона ради Регулуса… то значит, и её дни сочтены, если она встанет поперёк. Эстелла сжала виски ладонями. В комнате стало душно, воздух тяжелел, будто стягивал горло невидимой верёвкой. Что делать? Как ему помочь? Она понимала его страх. Его желание сбежать. Но куда? От имени, от крови, от своего отражения в зеркале не убежишь. Её взгляд снова скользнул к окну. За стеклом медленно опускались снежинки, легкие, холодные, как чужие прикосновения. Вдруг раздался тихий стук в дверь. Почти неуверенный. Глухой. Эстелла вздрогнула, нахмурив брови. Никто не знал, что она здесь. Кроме Дарлеи. С полной решимостью, что это подруга, Эстелла прошагала к двери почти на кончиках пальцев. Сомнения закрались — Забини не стала бы стучать тихо. Обычно она входила сама, едва ли не с ноги распахивая дверь. Сердце пропустило удар. Вдруг… Мерлин, нет. Это не он. У него уже своя жизнь. Хватит… Ждать? Ты ждешь? Серьезно? После того, как сама его отпихнула от себя? Не дура ли? Ладно, просто открой эту чертову дверь и встреться с гостем лицом к лицу. А вдруг? Ну что тогда? Примешь его? Ты же гордая. Умная. Не ведёшься на гриффиндорских идиотов. Да? Тогда почему дрожат пальцы на дверной ручке? Почему сердце гулко стучит, как в дни, когда он шепчет ей что-то нарочито язвительное, а взгляд цепляется за неё, будто забывает про весь мир? Она сжала зубы. Собралась. И распахнула дверь — резко, холодно, так, как будто не ждала ничего. Но на пороге стоял совсем не Джеймс. Бровь Эстеллы выгнулась дугой, а сердце вмиг перестало стучать совсем. Перед ней стоял Сириус. Неуверенный, качающийся с ноги на ногу, будто пришел не к сестре двойняшке, а заглянул прямиком на каторгу. — Как ты… — Видел, как ты вернулась, — сухо бросил Сириус. — Войду? — Нет, — усмехнулась Эстелла, скрестив руки на груди. Еще бы он её послушал, как же. Юноша закатил глаза, протискиваясь в двери комнаты и присаживаясь на стул. Оттряхнул брюки, закинув ногу на ногу. Эстелла ждала. — И? — спросила она. — Чего ты хочешь? — Спросить. Не пришел бы, если бы не знал, что только ты сможешь ответить мне, — ответил Сириус, подняв на девушку глаза. — Где Регулус? Почему ты вернулась одна? Его голос звучал спокойнее, чем обычно, но в нем сквозила настороженность. Такая, какой Эстелла не слышала уже давно. Может, с детства. Может, никогда. Они давно не говорили наедине. Эстелла прищурилась, слегка склонив голову набок: — С чего ты взял, что я обязана тебе что-то объяснять? Сириус пожал плечами, но взгляд не отвел: — Просто так в Хогвартс ты бы не вернулась, если бы всё было в порядке. Ну? Повторить тебе вопрос? — Мне не нравится твой тон, — упрямо держалась она, захлопнув дверь. — А мне не нравится, что ты зажимаешься с моим лучшим другом, и что? Эстелла будто на миг окаменела. Гаденыш. Знал, куда давить. Слова Сириуса, выпущенные в пространство легко, почти небрежно, зацепили больнее, чем любые удары Беллатрисы. Сжимается грудь. Сердце срывается вниз — куда-то к самым ребрам. Горло перехватывает так, что воздуха не хватает, но лицо остаётся спокойным, ледяным, как учили. Она медленно выдохнула, сложив руки на груди, чтобы спрятать дрожь пальцев. — Не волнуйся, — ядовито бросила она. — Твой друг уже выбрал, с кем зажиматься. Там, кажется, рыжие волосы, отличная репутация и мерзкие веснушки на носу. Сириус прищурился. По его лицу промелькнуло что-то вроде сожаления, но он быстро спрятал эмоции под привычной ухмылкой: — Значит, ревнуешь. Сердце снова сжалось — то ли от обиды, то ли от злости, то ли… от того, что его слова так легко разрывают старые швы. Нет, не ревную. Он был просто***
Трибуны дрожали от шума. Хогвартс ревел, будто сам замок собрался встать с места и уйти прочь от этого ледяного поля. Зимний ветер хлестал по щекам, поднимал снежную пыль и забивал за воротники самые плотные мантии. Флаги факультетов развевались над головами студентов, скрипели на древках, и весь стадион утопал в этом бесконечном хаосе голосов, магических вспышек и мороза. Эстелла ненавидела Квиддич. Она ненавидела его с самого детства — с тех самых пор, как впервые оказалась на трибуне и промёрзла до костей, наблюдая, как метлы носятся по полю, а толпа сходит с ума из-за мячей, что летают туда-сюда. Сейчас ничего не изменилось. Руки окоченели, пальцы в варежках не чувствовались, но она всё равно пришла. Обещала ведь Регулусу. Она сидела на трибуне, закутавшись в длинный изумрудный шарф с гербом Слизерина, и не отрывала взгляда от поля, пытаясь делать вид, что ей это всё хоть на каплю интересно. Хотя мысли её были далеко отсюда. — Эстель? Ты слушаешь меня? Эстелла дернулась, обернувшись на Криса, что сидел рядом. — Салазар, Крис. Ты не можешь запомнить моё имя? — Мне казалось, что это красивая форма, нет? — оскорбился парень. Эстелла закатила глаза. — Так, что? Ты слушала? Конечно же — нет. Криспин, когда находился рядом с Эстеллой, всегда говорил одно и то же: любовь, брак, как он хочет написать ей гору стихов, уехать в Италию и жить — как в книжках Селестины — счастливо и радостно. Забини и Паркинсон так невовремя ушли за горячим шоколадом. — Ты говорил о браке, — догадалась Эстелла. — Я слушаю тебя. — Именно! И в связи с ситуацией Рабастана и Селестины, нужно… Эстелла резко повернулась. Оказывается, Крис мог говорить о другом. — В каком смысле? Причем тут Тинни и Рабастан? В этот момент Крис действительно обиделся, как показалось. Догадался, что Эстелла не слушает его. — Рабастана женят на другой. Из-за того бала, когда она выступала с этим… В общем, я подумал, ты ведь тоже была там с… Ох, ну да. Забудешь этот бал. В особенности то, что было после. Сколько бы времени ни прошло, она не могла выбросить из головы тот вечер. Те слова. Его слова. — И? — отрезала Эстелла, стряхивая мысли, пока они не сожрали её окончательно. А на губах, казалось, всё еще тлела та тайна. И одновременно делала больно. — Как «и»? — не унимался Криспин. — Тебе ведь… ну… тоже нужен жених, который не против взять тебя замуж после… Он медлил. Не говорил до конца, но Эстелла уже понимала, что он хочет сказать. Как же её достало, Мерлин! — Договаривай, Крис. После чего? Испорченности? — Я так не сказал. — Ты собирался. Он развёл руками, старательно улыбаясь, но глаза у него бегали — явно искал путь к отступлению: — Просто… знаешь, слухи, семейство, твой… характер. Это всё, ну… усложняет ситуацию. Но ты же знаешь, я не из тех, кто судит по… — По чему? — тихо уточнила Эстелла, наклонившись к нему ближе, чтобы заглушить его невнятное бормотание. — По тому, что я на бал сходила с Поттером и теперь никуда не гожусь? Чего ты молчишь? Растерял сноровку? Криспин побледнел, закусил губу и покосился на трибуну, будто искал поддержки у друзей. Никто из толпы, увлечённой Квиддичем, не слушал их диалог. И тут поле снова взорвалось криками — Гриффиндор взял мяч. На стадионе гремели овации, красно-золотые флаги развевались так, будто вот-вот снесут всех вокруг. Эстелла рефлекторно обернулась — и, конечно, увидела его. Поттер. Он мчался по воздуху, волосы растрепались на ветру, глаза — сверкающие, сосредоточенные. И, как назло, внизу у поля его ждала эта рыжая. Лили Эванс. Он притормозил рядом с ней на мгновение — что-то сказал, наклонившись слишком близко, слишком легко, как будто для него это ничего не значило. Лили засмеялась, чуть коснулась его руки — и мир Эстеллы снова сжался. И вот ведь ирония: за сотни метров он всё равно нашёл её глазами. На секунду взгляд Поттера зацепил и Эстеллу — такой же дерзкий, такой же знакомый. И непрошено в этом взгляде снова скользнуло то тепло, от которого она сама себе хотелось врезать. Она делала вид, что не замечает. Но сердце всё равно сжималось предательски. Как же глупо. Как же больно. Они не общались. И всё равно взгляд его находил её даже среди сотен лиц. Даже сейчас, когда его внимание принадлежало Эванс, когда он будто бы совсем забыл о той спорной, проигранной игре с её чувствами. Вокруг раздавались крики. Снежинки кружились в воздухе, ложились на ресницы, на шарфы, на холодные ступени трибун. А внутри Эстеллы всё гудело, как при заклинании, которое вот-вот сорвётся с кончика палочки. С одной стороны — злость. Чистая, острая, закипающая злость за предательство, за насмешку, за собственную слабость. С другой — болезненная пустота, что разливалась по груди, когда его глаза всё же цеплялись за неё. Почему ты смотришь на меня, если уже всё? Он снова посмотрел. На долю секунды. Будто ответил. Только вот — что? Матч продолжался, метлы проносились мимо, комментатор выкрикивал фамилии игроков, а Эстелла ощущала, как под кожей глухо пульсирует злость, растёт обида, но за всем этим — всё ещё живо слабое, чёртовски упрямое чувство. Нет, не сейчас. — Эс, ты слушаешь? — снова вклинился Криспин, трогая её за рукав. — Нет, Крис, не слушаю, — устало бросила она, отводя взгляд от Поттера. Сердце ныло. Ныло так, будто его кто-то сжал в кулак и держит. В груди поселилась знакомая пустота — та, что осталась после того злосчастного бала. Та, что напоминала: он поспорил. Он не выбирал её. Он просто играл, как все вокруг. Но хуже всего было то, что она всё ещё, глупо, отчаянно, по-дурацки — ждала. Хотела его видеть. Хотела верить, что в этом взгляде хоть что-то осталось настоящего. Достаточно. — Иди к Рабастану, — отрезала она Криспину. — Или лучше к чёрту. Она резко встала, поправила шарф, игнорируя стылый ветер и гул трибун, и зашагала вниз по ступеням. Поле, Поттер, его рыжая — всё растворилось в этом снежном мареве. Только сердце, как назло, не отпускало. Эстелла уже собиралась уйти с трибуны, как взгляд зацепил знакомую фигуру — Регулус. Он летел над полем, ловко лавируя между игроков, а его пальцы уже почти касались золотого снитча. Она затаила дыхание. Все вокруг кричали, флаги развевались, снег стелился по воздуху. И вот — миг, секунды — Регулус вытягивает руку, но… Поттер. Он резко выныривает сбоку, его метла опасно близко подрезает Регулуса, и тот едва удерживается в воздухе, теряя равновесие. Грудь Эстеллы обожгло злостью. Она даже не раздумывала. Пальцы скользнули к мантии, палочка оказалась в ладони. Одно короткое движение под складкой одежды, не заметное никому — и невесомый, почти беззвучный всполох. Кончик метлы Поттера вспыхнул, как фитиль. Он не сразу это заметил, увлечённый игрой. Но спустя секунду дёрнулся, пламя подкралось к руке, и Джеймс резко потерял управление, его повело в сторону. Болельщики ахнули, кто-то засмеялся. Эстелла едва сдержала кривую усмешку. И тут — Регулус ловит снитч. Стадион ревёт. Слизерин ликует — победили. Регулус, сияющий, несётся к трибуне, будто ничего больше не существует. Его глаза сверкают, руки тянутся к сестре, он практически падает в её объятия, смеясь: — Ты видела? Ты видела, как я его поймал?! Эстелла сжала пальцы на его предплечье, кивнула, и впервые за долгое время уголки губ дрогнули вверх. Чистая гордость. Чистая радость. Хоть на мгновение — без интриг и страха. Но всё длилось недолго. Регулус оглядел трибуну, его лицо вдруг изменилось. Веселье исчезло, как смыло холодной водой. Он заметил кого-то. Мгновение — и Регулус отстраняется, хватая Эстеллу за локоть: — Пошли. Здесь слишком много ушей. Забыл совсем. Они спустились вниз, прячась за колонной у выхода с трибуны. Снег падал крупными хлопьями, ветер бил в лицо. — Что случилось? — нахмурилась Эстелла, чувствуя, как снова внутри поднимается тревога. Регулус глубоко вдохнул, глаза его бегали, он явно подбирал слова: — Кое-что случилось, когда я был дома, а ты уехала… После той драки, Эсс… В общем, я подслушал разговор матери с кем-то. Эстелла моргнула, замирая. — И что? Регулус не выдержал, стиснул зубы: — Она… выбрала тебе жениха. Эстелла не сразу поняла смысл слов. Уже? Мир будто застыл. Вокруг всё продолжало двигаться — шум толпы, снег, крики, свистки — но её это уже не касалось. — Кто? — голос прозвучал глухо. Она схватила брата за руку. — Ты услышал? Регулус слабо кивнул, набрав в грудь больше воздуха. — Нотт. Звук провалился в вакуум. Одно слово резануло так, как не режет нож. Она медленно повернула голову, снова смотря на трибуны. Там стоял Криспин Нотт, сейчас о чём-то смеясь с Розье. Его глаза, светлая улыбка, руки, небрежно засунутые в карманы мантии. Но теперь этот смех звучал по-другому. Теплом не пахло. Слова Регулуса крутятся в голове, как заезженное заклинание. Нотт. В висках стучало, в груди щемило что-то мерзкое, неприятное. Лёгкая тошнота подступила к горлу. Имя звучало, как клеймо. Как верёвка на шее, которая медленно затягивалась в петлю. Эстелла замерла, глядя в его сторону, не моргая. А он — будто почувствовал. Его глаза поймали её взгляд, на долю секунды всё вокруг исчезло. Он ей улыбнулся. Так, как всегда. Так, как будто бы всё в порядке. Но внутри уже поднимался холод, злость и предчувствие, что этот спектакль только начинается.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!