В темноте по-прежнему — ты

13.

«Ты здесь. И я тоже — здесь. Снова.

В этой яме.»

***

      Эстелла не отмечала победу Слизерина в гостиной, куда её упорно тянули Дарлея и Селестина. Кастор гулял по замку, вылавливая мышей, пока стены содрогались под гнетом вечеринок. Она отказалась, наворачивая круги по коридору возле комнат старост. Отнюдь не как леди, она грызла ногти, дожидаясь того, на ком выпустит всю свою ярость.       Криспин.       Он ведь знал. Идиот. Слишком ловко он последнее время строил свои фразы. Слишком много намёков.       «Нужен жених», «Жизнь после испорченности», «Союз».       Слишком часто его взгляд блуждал по её лицу. Слишком уверенно он держался рядом. Слишком легко он шутил, что мать Блэк умеет выбирать. Всё было слишком очевидно.       Он всё знал. И молчал. И смотрел. И ждал — пока она узнает сама. Дождался того дня, когда Эстелла будет бессильна в этом вопросе. Мерзавец, Мерлин!       Вдали стала виднеться фигура. Высокий, почти статный, если его не знать близко. Криспин сиял от счастья — она сама позвала его. Ох, еще бы.       — Привет, дорогая, еще раз, — улыбнулся Нотт. — Рад, что ты позвала.       Рад он.       Эстелла схватила его за рукав мантии, заталкивая в коридор старост. Молча тянула в свою комнату, пока дверь не хлопнула. Подальше от лишних ушей.       Рука сама взметнулась. Громкая пощёчина разнеслась по комнате, отозвалась болью в пальцах. Криспин отшатнулся, по лицу пробежала тень удивления, но он быстро взял себя в руки:       — Ты чего творишь?..       — Это ты устроил? — резко бросила Эстелла, дыша тяжело, будто только что пробежала весь замок. — Это твоя задумка?       Он молчал. Видимо, не понимал, о чём речь. Лицо его, обычно бесстыдно спокойное, искривилось в растерянности.       — Меня выдают замуж, — сдавленно сказала она. — Регулус услышал. Решено.       Эстелла видела, как до Криспина постепенно доходит смысл её слов. Сначала в его глазах полыхнул испуг, потом — какая-то болезненная догадка, потом… холодное понимание.       — Постой… — Он замер. — За меня?       Эстелла на секунду зажмурила глаза, издав нервный смешок:       — Нет, Крис. Лучше.

***

      Эта мысль сама вбилась в голову, как заноза, как проклятие. Вспомнились его разговоры — осторожные намёки, его странные попытки обсудить «брак», его внезапная обида, когда она перебивала… Всё сходилось.       Рядом зашуршал снег, Регулус крепче сжал её руку:       — Эсс… ты слышишь меня? — голос младшего брата был взволнованным, но далеким. — Ты не так поняла. Это Тибериус Нотт. Старший. Брат Криса. Ему сорок. Он вдовец… мать говорит, что союз укрепит позиции семьи. И что ты «созрела»…       Грудь снова сдавило.       Тибериус.       Мир чуть не пошатнулся под ногами — и всё-таки легче не стало. Наоборот. Холоднее. Тяжелее.       Она посмотрела на Регулуса, и губы её дрогнули, но лицо оставалось каменным:       — Тиб… Тибериус Нотт? — выдавила сквозь зубы. — Мистер Нотт?!       Брат кивнул с сочувствием:       — Я слышал, как мать сказала, что «перевоспитает тебя». Если ты против.       Удар. Ещё один. Будто ледяным шквалом по лицу. Эстелла вцепилась пальцами в ткань мантии, дыша неровно.       Мир на секунду покачнулся.       Тибериус Нотт.       В сознании всё перемешалось. Невесомость.       Но взгляд по-прежнему цепляется за Криспина.       И он улыбается. Уже не весело, не дружелюбно, а с каким-то холодным оттенком, почти испытующим.       Словно знает.       Словно догадывается.

***

      — За твоего братца. За Тибериуса.       Имя повисло в воздухе, как яд.       Криспин помрачнел. Его губы шевельнулись, он будто пытался подобрать слова, но не мог.       — Ты знал, — пронеслось у неё в голове, и эта мысль будто выжгла всё остальное. — Ты дал ему наводку?       — Я… — Он кашлянул, потер затылок. — Слушай, это какая-то ошибка. Я хотел тебя для себя, намекнул Тибу, да… Но я не думал, что Тиб… что он…       Качал её на руках.       Вот что было хуже всего.       Перед глазами всплыли чёткие, болезненные картинки: огромные, казавшиеся неприступными руки Тибериуса подхватывают её — совсем крошку — на руках, он смеётся, шутит, называет её «моя маленькая гордость рода Нотт», гладит по голове.       Тогда это казалось забавным. Тогда он был просто взрослый друг семьи.       А теперь — жених.       Омерзение будто приползло к сердцу ледяными пальцами.       — Ты дал ему повод. — Голос Эстеллы дрожал. — Ты всегда знал, что Тибериус выбирает себе новую игрушку. Ты молчал.       Криспин шагнул ближе, его лицо было напряжённым, но в голосе всё ещё сквозила внутренняя азартная жилка:       — Я не знал, что речь про тебя. Честно, Эстель. Если бы знал — давно бы сорвал этот фарс. Но есть выходы из таких… неприятных ситуаций. Ты знаешь традиции.       Эстелла нахмурилась, чувствуя, как тревога скручивает живот:       — Какие ещё выходы?       Крис склонился ближе, его голос стал почти ласковым, хищным:       — Всё просто. Если ты… будешь принадлежать другому до официального обручения — всё отменяется. Ну, если, конечно, тот «другой» — не последний нищий оборванец. Но я, как ты знаешь… вполне подхожу.       Его взгляд лениво скользнул по её фигуре. Ни капли смущения. Только холодное любопытство и хищный расчет.       Эстеллу передёрнуло. Словно кто-то слизняком прошёлся по коже.       О, Салазар… Фу.       — Предлагаешь лечь под одного мерзавца, отказавшись от такого же, но постарше? Пошел ты.       Она резко толкнула его. Слишком резко.       Эстелла всегда знала, кто такой Криспин Нотт. Пафосный, самодовольный павлин, но не больше. Крис не способен на большее.       Поэтому не боялась его. До того, как парень коснулся её.       Крис схватил её за запястье, сжал. Пальцы холодные, сильные.       Не больно. Пока. И вот теперь уже страшно.       — Расслабься, — хмыкнул он. — Это просто предложение. Взаимовыгодное.       Выгодное? Тебе выгодно? Такой забавный.       Грязь. Всё это — грязь. Мерзко.       Где палочка?       Чёрт.       Где. Проклятая. Палочка?!       — Сдохнул бы ты со своими предложениями, — огрызнулась она, рванулась так резко, что запястье обожгло. — Пошёл прочь из моей спальни.       Вырваться удалось. Криспин усмехнулся, а затем, почти нежно, снова предпринял попытку взять Эстеллу за руку.       Не. Трогай.       Снова вырвалась. Молодец. Теперь, идиотка, вспоминай — куда дела палочку?!       Внутри всё закипало. Злость смешивалась со страхом, пробуждая в крови адреналин. Понимание, что вот это и есть её участь — убивало.       Вся её жизнь — торг. Ловушка. Игра, где ставки — она сама.       Глаза Эстеллы сверкнули. Криспин шагнул еще ближе, и Эстелла сразу поняла — дело дрянь.       Он двигался легко, неспешно, будто хозяин ситуации. Эти театральные манеры — руки в карманах, глаза, полные самодовольства, тонкий шлейф парфюма. Бледный свет из окна резал пространство, отчего его лицо казалось ещё более фарфоровым, кукольным. Но она знала, за этим кукольным фасадом — бездна самовлюблённости и жажды обладания.       Он не остановится просто так.       Эстелла попятилась, чувствуя спиной край стола. Пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони.       — Ты ничем не лучше Тибериуса, — процедила. — Отойди от меня или я отравлю тебя уже завтра утром, Крис. Пока по-хорошему прошу.       Его улыбка растаяла. Взгляд стал тяжелым, ледяным.       — Зачем так грубо, chérie? Это… ради нас. Ради твоего будущего. Неужели ты хочешь провести жизнь с Тибом?       Его голос скользил в уши, обволакивал, сладкий, с этим раздражающим, напускным французским акцентом.       Пустой, как он сам.       Эстелла толкнула его в грудь, но он легко перехватил её руки, пальцы сомкнулись крепко. Слишком крепко.       Чёрт. Почему это не сон?              — Отпусти, — попыталась удержать равнодушный тон, но голос дрогнул.       Криспин качнул головой, смеясь:       — Я хочу лишь лучшего для тебя. Любовь. Безопасность. Себя. И… — его губы опасно приблизились к её щеке, — признаться, это весьма щедрое предложение. Особенно после бала. Того, что ты устроила.       Сволочь.       — Меня от тебя воротит, — процедила она, снова дёргаясь, но он подтолкнул её назад, почти играючи.       Пятки зацепились за ковёр, и прежде чем она успела среагировать, он схватил её за талию и опрокинул на кровать. Тело больно врезалось в матрас, локоть ударился о спинку.       О, святой Салазар. Это действительно…       Происходит?!       Крис собирается…       Эстелла резко поднялась, глаза блестели от злости и паники, но он уже был сверху, опираясь руками по обе стороны, захватывая пространство, лишая её выбора.       Нет. Нет. Нет.        Только не это. Думай, чёрт тебя побери, думай.       — Ты же знаешь, я не враг, — он склонился ближе, прядь её волос провёл сквозь пальцы, взгляд мягкий, будто он действительно верит в свою бредовую романтику.       Её сердце колотилось. Сжалось в горле. Он тянет ткань, пальцы скользят к бедру.       Эстелла пытается вырваться — ногтями цепляет его запястье, но он силой удерживает, всё ещё с той мерзкой улыбкой, будто это игра.       — Ты ничего не понимаешь, — выдавила она, хватая ртом воздух. — Ты не герой, Крис. Ты просто эгоистичный ублюдок, который верит, что все обязаны пасть к твоим ногам.       Он усмехнулся, приближаясь ещё ближе. Его губы скользнули к её шее — обжигающе горячие, оставляя неприятный след.       — Но ты же почти уже там, — мурлычет он, скользя ладонью вдоль её спины. — Сопротивляешься, а глаза кричат «спаси меня, спаси от них»… И кто, как не я?       — Пошел ты к черту со своим спасением, — огрызнулась она, но внутри уже закипала паника.       Он тянет её к себе, губы скользят по шее, по щеке, пальцы сжимаются на её запястьях, удерживают.       Мерзость. Мерлин, это просто отвратительно. До дрожи в коленях — омерзительно.       Надо что-то делать, идиотка. Давай.       Ударь его. Ты сможешь. Смогла ведь навалять Беллатрисе…       Мерлин, ну!       Эстелла резко дернулась, заехав ногтями по его лицу — оставляет царапину. Крис вздрагивает, глаза темнеют:       — Осторожнее, любимая, — его голос остаётся шелковым, но взгляд холодный, как лёд.       Эстелла захлёбывается воздухом, руки дрожат, страх давит на грудь.       — Ты не посмеешь меня тронуть, — голос срывается, но она сжимает кулаки.       — Я всего лишь… предлагаю альтернативу, — он склонился ближе, губы почти касаются её губ, взгляд изучающий, как на дорогую вещь. — Красивую, выгодную альтернативу.       Слёзы подступили к глазам, но она моргнула их обратно. Слёзы — слабость.       Слёзы — его победа.       Нельзя. Даже если страшно. Даже — если уже больно.       — Ты ничтожество, — выплюнула она, голос дрожал, но злоба рвалась наружу.       Он на секунду застыл, взгляд его стал злее.       — Ничтожество? — повторил он, и эта кривая ухмылка расползлась по лицу. — Можно ведь повежливее с будущим мужем, милая? Я ведь стараюсь быть вежливым. И нежным.       Нежностью и не пахло. Нотт сжал её руки, заводя запястья над головой — останутся синяки. Хотелось выть от бессилия. Ноги сделались ватными — от страха и накатившей паники. Не помогал даже адреналин.       Дерьмо. Время заканчивается. Кто-то должен… кто-то…       Она успела только крикнуть. Коротко, почти беззвучно.       Его мерзкие, тонкие губы, на вкус как скисшее вино, резко накрыли её губы, с силой проталкивая язык вовнутрь. Эстелла замычала, брыкаясь так, что простыни и покрывало вмиг собралось в одну кучу.       Долбанная палочка. Почему она вечно не рядом, когда так нужна?!       Эстелла размыкает губы лишь на мгновение — чтобы прикусить его губу со всей дури, что была.       И это ошибка. Большая — очень большая — ошибка. Криспин воспринял это за страсть.       Господи…       Ну почему именно сегодня, когда вся школа гуляет на традиционных вечеринках.?       Его свободная рука рванула рубашку Эстеллы, разрывая тонкую ткань с таким звуком, что сердце забилось в висках. Ткань сорвалась, открывая её плечи и грудь, обнажая кожу, которую он так долго жаждал прикоснуться. Посыпались пуговицы.       Эстелла выгнулась, пытаясь сбить его с себя, но Криспин сжал её еще крепче, будто боялся, что она растворится в воздухе, если ослабит хватку.       Губы слизеринца скользили по шее, оставляя горячие следы, а затем — ужасно и мерзко — возвращались к губам Эстеллы, которые она плотно смыкала.       Пальцы цеплялись за край юбки, и сердце Эстеллы билось в безумном ритме, смесь страха и злости рвала её изнутри.       Неужели, всё вот так произойдет?       — Всё будет хорошо, — шептал он, голос теперь низкий, густой, словно бархат с ядом. — Ты будешь со мной. Тиб не получит… Нет. Не получит… Я так люблю тебя…       Она смотрела в потолок, глаза блестели от слёз, внутри всё кипело, но разум молил.       — Крис, я не хочу, — сквозь омерзительные поцелуи шептала она, пытаясь вырваться.       Он не ответил. Сжал бедро, пробираясь всё выше, и выше — к концу.       К тому, что уничтожит её раз и навсегда.       Сердце кричало, ум молился, а тело было пленено, словно в ловушке, которую он плел так искусно. Затягивал, словно паук в свою паутину из которой выхода не…       — Эстелла Блэк, немедленно выйди сюда и объясни мне: какого черта ты подпалила мою метлу, а?! — прозвучало в коридоре.       Как глоток надежды. Эстелла знала эти шаги почти наизусть. Выучила за полтора месяца.       Криспин вдруг остановился, тяжелым дыханием опаляя нежную кожу шеи. Поднял затуманенные глаза на Эстеллу, усмехнувшись.       — Открой ему и выгони, — почти приказал.       Ага. Бегу и падаю.       — Дж…       Крик был грубо заткнут тяжелой ладонью. Взгляд Нотта стал темным — почти предупреждающим.       — Не надо, милая. Просто подойди к двери и скажи, что очень занята.       Эстелла всхлипнула, но сдержалась, сжав зубы так сильно, что скулы заныли. Его ладонь душила, запах духов и вина висел в воздухе липкой пеленой. Глаза затуманились, но она всё ещё держалась.       Чёрт возьми, она Блэк. Она должна держаться.       Должна что-то сделать. Возможно, подыграть?       Там за дверью Поттер. Он же не оставит её в беде, так? Просто нужно дойти до двери и…       — Иди, — повторил он, убирая ладонь, но пальцы всё ещё сжимали её за подбородок, ногти вонзались в кожу. — И быстро, пока твой герой-романтик не сломал дверь.       Дернуть ручку.       За дверью уже снова послышался стук, громкий, раздражённый:       — Ты что, оглохла? Открой, иначе я выбью к чертям эту дверь!       Эстелла сглотнула комок в горле, сердце бешено колотилось. Слёзы, дрожь — нет, не сейчас. Держись, чёрт тебя побери, держись.       Она сделала шаг к двери, чувствуя на себе прожигающий взгляд Криспина. Его ухмылка только ширилась, пальцы лениво скользнули по её обнажённому плечу, напоминая о себе.       — Я… — голос сорвался, но она тут же собралась. — Иду!       Криспин за её спиной злобно выдохнул, но Эстелла уже сделала второй шаг к двери. Мельком её глаза заметили палочку — валяется у комода, полметра от неё.       Шанс.       Маленький, но всё же шанс.       Ещё шаг — и он может схватить её снова.       Рискнуть?       Сердце бешено билось в груди, горло сжалось от напряжения. Его взгляд прожигал спину, дыхание ощущалось почти на затылке.       Палочка. Вон она. Рядом.       Ещё шаг — и…       Эстелла резко нырнула в сторону, схватила палочку, пальцы дрожали, но сжали её намертво. Она уже развернулась, но Криспин оказался быстрее.       Опять. Опять она в ловушке.       — Не надо, любимая, — голос был всё ещё шёлковым, но в нём прорезалась сталь. Он перехватил её запястье, пальцы сдавили так сильно, что суставы хрустнули.       Эстелла вцепилась в палочку обеими руками, рванула её на себя, но Криспин толкнул её к стене, и они оба с глухим звуком врезались в шкаф. Вещи посыпались вниз, что-то разбилось.       — Брось, глупышка, — шипел он ей в ухо, пытаясь вырвать палочку. — Ты же не хочешь, чтобы всё стало неприятным.       — Пусти! — прохрипела она, ногтем задела его шею, оставляя тонкую царапину.       — Эстелла! — раздалось из-за двери. Голос Поттера стал угрожающе громким. — Если ты не откроешь прямо сейчас, я вышибу дверь, к чёртовой матери!       Криспин скривился:       — Ты выгонишь его прямо сейчас, Эстель, — он резко дёрнул её за руку, палочка выскользнула, упала на пол, но в этот момент за дверью раздался удар. — Иначе тебя выдадут за Тибериуса, ну не будь дурой!       Громкий. Деревянный. Удар.       Он звучал как надежда на спасение. Теперь уже действительно последняя.       — Всё, я вхожу, — рявкнул Джеймс.       — Поздно, — процедила Эстелла, и в этот же миг дверь с грохотом распахнулась, срываясь с петель.       Дверь распахнулась резко, в проём зашёл Джеймс — как будто прогуливался, руки в карманах, на лице привычная наглая ухмылка. Никакого намека на ту настороженность, с которой он колотил дверь.       Но глаза… глаза — ледяные, и за этой ледяной сталью читалась готовность порвать.       Он всё понял. Эстелла видела, как его взгляд метался по её внешнему виду. Еще бы. Сейчас она выглядела как драная кошка: рубашка разорвана, глаза красные и мокрые, руки дрожат, а Крис… продолжал держать её. Уже не так рьяно, но держал.       И Поттер видел всё.       — Заняты, я смотрю, — голос ленивый, насмешливый, но в нём натянутая струна ярости.       Криспин всё ещё удерживал Эстеллу, его пальцы сжимали её запястья, губы скользнули по её щеке, но взгляд уже был направлен на Поттера.       Джеймс видел, что Эстелла боится. Знал.       — Личные дела, Поттер, — кисло усмехнулся он. — Нечего тебе тут делать. Можешь катиться.       Джеймс не сдвинулся с места. Тон остался всё таким же расслабленным, но в нём повисла угроза:       — Отпусти.       Эстелла попыталась вырваться, но Криспин держал крепко. Джеймс медленно подошёл ближе, всё ещё не убирая рук из карманов. Его взгляд пронзал, ухмылка была, но глаза — пустые, чёрствые.       — Считаю до трёх, — сказал Поттер, всё так же лениво. — Один.       Криспин зло прищурился, но пальцы слегка дрогнули.       — Два.       Не успел сказать «три» — уже схватил Нотта за руку, резко выкрутил запястье, пальцы хрустнули. Крис едва не зашипел, но попытался держать маску.       — Н-не советую, Поттер…       — А я советую, — Джеймс прижал его к стене, выкручивая пальцы ещё сильнее. — Руки убери. Ты, конечно, любишь пафос, Нотт, но вот когда пальцы торчат под неправильным углом — уже не так красиво.       Эстелла быстро отошла в сторону, тяжело дыша, всё ещё держа руки перед собой. Она молча растирала запястья.       Если бы не Поттер, господи… Что бы было? Как далеко мог зайти Криспин?       — Я предупреждал, — Джеймс сжал руку Нотта сильнее, ощущая, как суставы протестуют. — Если ещё раз увижу, как ты к ней прикасаешься, в следующий раз счёт закончится не на «три», а на твоём переломанном позвоночнике.       — Прекрати изображать героя, — Крис скривился, боль сквозила в голосе, но он пытался держать лицо. — Она сама выбирает, с кем…       Пальцы хрустнули сильнее — Поттер усилил хватку.       — Не закончил говорить, Нотт? — приподнял бровь Джеймс, приближаясь почти вплотную. — Давай, продолжай. Но предупреждаю — у меня терпения минуты на две, а перелом руки — дело пары секунд.       Крис пытался вырваться, но Джеймс держал мёртвой хваткой, его тон оставался спокойным:       — Знаешь, что интересно? Твои руки слишком живые для того, кто вот-вот лишится пальцев.       Эстелла сделала шаг ближе, глядя на Нотта сверху вниз:       — Я правда советую тебе уйти, пока ты можешь держать вилку. Он ведь правда сломает тебе руку.       — И ноги, — добавил Джеймс. — Обещаю.       Нотт злобно зыркнул, но отпустил хватку, Поттер ещё пару секунд удерживал руку, прежде чем резко отпустил.       Крис еле сдерживал гримасу боли, потряс запястьем.       — Ты меня запомнишь, Поттер.       Улыбка Джеймса напоминала оскал.       — Не сомневаюсь.       Гулко хлопнула дверь. Тяжёлые шаги Нотта стихли вдали коридора, оставляя за собой лишь противный привкус его мерзкой самодовольной ухмылки и запах парфюма, который теперь хотелось смыть с кожи наждачной бумагой.       Джеймс молча сжал пальцы на её плече чуть крепче и потянул за собой. Эстелла не сопротивлялась — ноги сами шли, будто по инерции. Голова гудела, страх с адреналином до сих пор не отпустили, но там, за спиной Поттера, казалось… чуть легче.       Его спальня оказалась буквально напротив. Он пнул дверь носком ботинка, впуская её внутрь. Комната пахла свежестью, деревом и каким-то терпким одеколоном, смешанным с мятой.       Пока она стояла в проходе, Джеймс уже рылся в шкафу, вытаскивая чёрную футболку с потёртым логотипом «Puddlemere United».       — На, переоденься, — бросил он, кидая вещь ей на руки.       Эстелла поймала футболку, сжала пальцами ткань. На секунду замерла — взглянула на изодранную блузку, оборванные пуговицы, смятые рукава, синяк на запястье уже проступал…       Она медлила, а Поттер, обернувшись, прищурился:       — Ой, брось. Я не смотрю, — хмыкнул он, кидая взгляд через плечо. — Клянусь своими кривыми пальцами.       Эстелла фыркнула, губы дрогнули от попытки усмехнуться, но вместо этого комок подкатил к горлу.       Отвернувшись, она стянула изорванную рубашку, натягивая его футболку. Ткань его футболки была мягкой, пахла им — мятой, древесиной и чем-то беспечно-хулиганским. Слишком живой запах после всего, что только что было.       Она скучала. Эта мысль вбилась в голову очень невовремя.       Джеймс действительно не смотрел, как и обещал.       Он стаскивал с кровати тяжелое одеяло, а когда управился, подошел ближе к девушке, накидывая ей то на плечи так, словно она фарфоровая кукла.       — Цела? Он… не успел?       Эстелла покачала головой, отводя взгляд, когда вдруг Поттер приобнял её за плечи, утягивая к кровати. Послушалась. Легко усадил на постель, а сам уселся на подоконник, похрустывая костяшками пальцев.       И смотрел.       Почему ты так смотришь?       Почему я здесь? Мы же всё решили. Я тебя оттолкнула.       Ты здесь. Спустя полтора месяца молчания. И я тоже — здесь. Снова.       В этой яме.       Эстелла отвела взгляд, сердце сжалось.       Проклятье.       Она ненавидела себя за это. За то, что даже сейчас, сидя вся растрёпанная, с дрожащими руками, укутанная в его футболку и одеяло, она думала не о том, как пережить этот вечер, а о его голосе. Его запахе. Его взгляде.       Дура дурой. Не об этом надо думать. А о своих проблемах, которых набралось слишком много для восемнадцатилетней девчонки.       А он… он просто Поттер. Слишком уверенный. Слишком обаятельный. Слишком недосягаемый.        Он просто — слишком.       — Ты не обязан был… — тихо начала она, опуская взгляд в пол.       — Был, — перебил он просто, разводя руками. — Ты вообще меня за кого держишь? Я могу быть идиотом, но у меня не настолько промыты мозги, чтобы наблюдать со стороны, как Нотт творит дичь.       Эстелла горько усмехнулась:       — Нотт творит дичь, — повторила с оттенком злости. — Он… это больше, чем просто… дичь, Поттер.       Джеймс нахмурился, кинул быстрый взгляд на дверь, за которой давно стихли шаги Нотта, и сел на край кровати рядом с ней:       — Говори, — его голос стал ниже. — Всё.       Эстелла замялась, пальцы вцепились в край одеяла.       — Меня выдают замуж, — бросила как яд, коротко, резко. — За Нотта старшего. Политические игры, всё как обычно. Криспин хотел меня себе, поэтому намекнул брату. А тот выбрал меня своей третьей по счету женой.       Джеймс моргнул, скривил губы:       — Охренеть.       — Вот именно, — горько кивнула она. — Нотт знает правила. Если бы он и я… Нас бы обручили. Так положено. Я… «должна принадлежать» кому-то одному. И это ужасно.       Джеймс аккуратно подсел ближе, рывком натянул одеяло повыше на её плечи и вдруг, не давая опомниться, обнял. Осторожно, почти неловко, но всё же — крепко, тепло, так, как будто она не просто часть этого вечера, а что-то большее. Хотя она знала — не большее.       Он пах привычно — как дым, мята, осень и что-то ещё, что всегда сбивало ей дыхание. Эстелла прижалась лбом к его плечу, вцепилась в ткань его футболки, чувствуя, как пальцы дрожат.       И всё.       Поттер молчал, а она — тонула.       Дура.       Она знала, когда это началось. Тот Хэллоуин, когда он усмехнулся своей этой кривой улыбкой, закрутил её в танце, нагнулся слишком близко, и всё пошло к чёрту. Его губы — мягкие, пахнущие карамелью и чем-то крепким, его пальцы, скользящие по её талии — это было слишком. И тогда впервые стало страшно — потому что ей понравилось.       Потому что она влюблялась.       А потом…       Спор.       После этого всё развалилось.       И ей хватило бы гордости уйти. Она ушла ведь. Сжала зубы, порвала их странную дружбу, держалась подальше, чтобы снова не провалиться.       Но вот сейчас… он здесь. Его руки — вокруг неё. Его тепло — сквозь ткань футболки. Его голос звучит так близко, что от этого хочется завыть.       Но это ничего не меняет.       Он никогда не посмотрит на неё так, как на Эванс. Никогда не назовёт её своей.       Но она уже тонет. Уже поздно. Эстелла знала, что влюбляется.       Она знала это на вкус. Знала в каждом касании, в каждом взгляде, которым ловила его через зал, как проклятая.       Джеймс вдруг перевёл на неё взгляд, прищурился чуть теплее, как умел только он.       — Замёрзла? — спросил тихо, кивком указав на её руки, судорожно цепляющиеся за край ткани.       Она отрицательно мотнула головой, но тело всё равно трясло. Он хмыкнул, потерев шею, ссутулившись чуть сильнее.       Молчание затянулось.       — Слушай… — Джеймс резко выдохнул, наклонившись вперёд, опёршись локтями о колени. В его голосе впервые за всё это время — не привычная наглость, а неуверенность. — Я дурак был. Со спором этим… — он почесал затылок, криво усмехнулся, но усмешка быстро потухла. — Это было по-идиотски. Когда я узнал тебя настоящую, всё изменилось. Клянусь.       Эстелла облизнула сухие губы.       — Ты за полтора месяца не подошел ни разу.       Джеймс опустил глаза.       Он будто бы взвешивал каждое слово, что было странно для Поттера — наглого, уверенного, всегда с дерзкой усмешкой.       Сейчас он будто сбросил броню.       — Не хотел усложнять, — повторил он глухо. — Я думал, лучше будет, если я просто исчезну из твоей жизни.       Эстелла чуть вздрогнула, опуская взгляд.       Больно было тогда. И сейчас тоже.       Она куснула губу, замявшись. Горло сжало.       — Ты не умеешь думать. К сожалению.       — Я скучаю, — вдруг сказал он, чуть хрипловато, опустив голову, глядя куда-то в пол. — По своей подруге. По тебе настоящей. Не вот так — через стены и обиды. А как раньше. — усмехнулся уже совсем иначе, неловко. — Знаешь, ты ведь отвратительно шутишь. А мне этого не хватало.       У Эстеллы где-то под рёбрами болезненно сжалось.       Подруге. Правильно.       Чего ещё ждать? После всего — он скучает по «подруге».       Но ты сама виновата, верно? Знала же. Блэк не может быть с Поттером. Блэк — продаётся.       Пусть даже сердце рвётся.       Она едва слышно хмыкнула, натянув одеяло выше.       — Я тоже, — почти выдохнула. — Но это ничего не меняет.       Поттер поднял брови:       — Почему?       Эстелла опустила взгляд, сжала пальцы.       Почему?       Политика. Семья. Стыд. Боль. Тибериус, чёрт бы его побрал. Кровь. Фамилия. Влюблённость, которую он не заметил.       — Просто не меняет, — оборвала она, не поднимая глаз.       Джеймс тихо вздохнул, не настаивал. Лишь подался ближе, обнял через одеяло — неловко, аккуратно, будто знал, что всё слишком хрупко.       — Сириус уезжает на Рождество в Венецию, — вдруг бросил Джеймс, тихо, будто ни о чём. — Говорит, Регулуса, может, с собой тайно увезёт. Питер — с родителями, Римус… у него планы.       Эстелла моргнула. Слова повисли в воздухе, как будто он читал список гостей какого-то ужина, а не сидел с ней в тишине, в пропитанной страхом и болью комнате. После всего. После этого.       — Что? — голос сорвался. — Зачем ты мне это говоришь?       Он замялся, отвёл глаза, провёл рукой по затылку. Губы дёрнулись в попытке улыбки — неуверенной, почти растерянной.       — Просто подумал… если ты не хочешь быть одна… Может, придёшь к нам. На Рождество.       Удар.       Её сердце дернулось, как при падении. Она посмотрела на него — и не узнала. Не того Поттера. Не того, кто играл словами, кто бросался фразами с улыбкой на губах и огнём в глазах. Сейчас перед ней сидел мальчишка, который хотел всё исправить, но не знал — поздно или нет.       — Поттер… — голос её дрожал, но она всё равно продолжила. — Мы не сможем быть друзьями.       Он вздрогнул. Пальцы сжались в кулак.       — Я знаю, что всё испортил, — тихо проговорил Джеймс. Словно говорил чужим голосом.       Не в этом дело, Поттер. Совсем не в этом.       — И что теперь? Хочешь просто взять и склеить всё обратно?       Он резко подался вперёд, в глазах — отчаянная решимость, смешанная со страхом.       — Хочу хотя бы попытаться. Если ты дашь мне шанс. Один. Я не знаю, как быть, но я знаю, что не могу больше держаться подальше. Не могу больше делать вид, что мне всё равно.       Он сглотнул:       — Приди на Рождество. Просто будь. Со мной. Не одна. У нас тепло, и мама печёт невероятно сладкие пироги. Ты даже можешь не говорить ничего. Просто быть.       Эстелла смотрела на него долго. И тишина казалась громче любых слов.       Он протянул руку, едва коснулся её пальцев. Неуверенно.       — Я не знаю.       — Я буду ждать тебя.       И когда он всё-таки обнял её, она не отстранилась. Но и не расслабилась.       Потому что знала: сердце не прощает сразу.       Но, может быть… оно всё ещё хочет верить.

***

      Полуосвещённый коридор, под лестницей к восточному крылу, воняет плесенью и скукой. Здесь рядом старая, давно забытая кладовка Слизнорта. Никто туда не ходит — слишком темно, слишком узко. Но Поттеру нужен был именно такой закуток.       Потому что сегодня — не будет свидетелей в лице хрупкой брюнетки, что так дрожала вчерашним вечером.       И не будет пощады.       Джеймс стоял в тени, прислонившись к каменной стене, пока не раздались легкие, напыщенные шаги. Узнал бы их из тысячи — шаги человека, который считает, что весь замок должен расстилаться под ним, как красная ковровая дорожка. Криспин Нотт. Самодовольный павлин в шёлковой рубашке, с налётом дешёвого французского шарма и мерзким акцентом, который он, кстати, специально выдавливал.       Поттер вышел из тени без предупреждения.       — О, Мерлин, только не ты, — Нотт закатил глаза, хмыкнув. — Что, Поттер, пришёл попросить совета по стилю?       Джеймс молчал. Лицо — каменное. Челюсть сжата.       Нотт дернулся было мимо — и тут Поттер врезал. Не крикнув, не предупредив — просто всадил кулак ему в скулу с такой силой, что раздался глухой хруст. Нотт споткнулся, едва не упал, но удержался за стену, пошатнувшись.       — Ты охренел?! — взвизгнул он, вытирая кровь с губ. — Ты чёртова тварь!       — О, что ты. Это я просто здороваюсь, — голос Джеймса звучал низко, срываясь. — Больно наверное.       Нотт выпрямился, стараясь сохранить свою снисходительную позу, как будто его не били. Но он нервничал и понимал, что происходит. Это было видно.       Правильно. Ответишь за всё.       — Поттер, ты совсем не понимаешь, во что лезешь.       Удар. Снова.       Джеймс впечатывает его в стену, прижимает предплечьем к горлу.       — Попробуй ещё раз. Скажи хоть слово. Только. Ещё. Одно. — прошипел он. — Знаешь, чего мне стоило не разбить тебе голову вчера при ней?       — Ты с ума сошёл, — прохрипел Криспин, захлёбываясь от давления. — Пусти меня. Она же са…       Ошибка.       Поттер оттолкнул его с яростью, потом снова врезал — коротко, быстро, в живот, в челюсть, в нос, пока у Нотта не потекли слёзы от боли, кровь из ноздрей, а руки не начали подрагивать от страха.       Весь его шелк, весь лоск, весь гнилой лоск — рухнул.       — Ты, сука, за каждую секунду, которую она провела рядом с тобой в страхе, мне ответишь.       Нотт стонал. Не вставал. Полулежал на каменном полу, вытирая кровь о манжеты.       — Ты думаешь, я это забуду? — выдохнул он сквозь кашель. — Мой брат…       — О, я знаю кто твой брат, — перебил Поттер, выпрямляясь. — Сам то что можешь? Правильно. Падать с лестниц. Ай-яй-яй, какой неуклюжий Криспин Нотт.       Мерзкая слизь, которая решила, что страх — это форма любви.       Криспин сплюнул кровь. Что-то прошипел.       Плохая идея.       Поттер схватил его за ворот рубашки и ударил снова.       — За каждый её вдох, в котором было хоть капля страха — ты получаешь кулак. За каждый её нервный взгляд через плечо — твоё лицо о камень. За её слёзы — я оторву тебе язык, а затем засуну его тебе в задницу. Усёк?       Он дрожал от злости. Не сдерживал её.       Не хотел.       Перед глазами стояло одно:       Её лицо. Перепуганное. Бледное. Сжимающееся от каждого звука. Рубашка, порванная на груди. Синяк на запястье.       Он резко отпустил его — Нотт рухнул на пол, закашлялся, захрипел. Снова попытался встать. Джеймс пнул его ногой.       Он посмотрел на него сверху вниз, лицо в тени. И тихо, с ядом, добавил:       — Приблизишься к ней ещё раз — найдут не в закутке, а в озере. Это я тебе обещаю.       Развернулся, игнорируя разбитые кулаки и пульсирующие виски. Ах, да. Еще кое-что.       — В следующий раз аккуратнее ходи по лестнице. А то вон как ушибся, бедолага.

***

      — Кто-то избил Нотта.       Эстелла, что протирала склянки с ингредиентами, уставилась на Забини, поглаживающую Кастора, словно она ненормальная. Римус, сидя на диване, поджал губы, а Селестина, упорно глазеющая на свой заусенец, что портил весь вид маникюра, отстраненно покивала головой.       — В каком смысле? — спросила Эстелла.       — Об этом со вчерашнего вечера все говорят, — пожала плечом Забини. — Я считаю, что поделом ему.       — Скажите мне кто это и я подарю ему корзину цветов, — хмыкнул Римус.       — Или ящик огневиски, — поддержала Паркинсон. — Серьезно, там видно побои. Но официальная версия — упал с лестницы, а потом дополз до закутка.       Эстелла будто замерла.       Упал с лестницы. Звучало как шутка.       Нотт? Этот осторожный, самодовольный индюк, который после каждого своего движения оттряхивает свой омерзительный жилет?       Упал? Еще и полз?       — Где? — выдохнула она.       — У кладовки рядом с кабинетом Слизнорта, — откликнулась Дарлея. — Туда, где обычно никто не ходит. Говорят, кровь была даже на дверце. Он потом плёлся в крыло, как живой труп. Понтов, правда, всё равно не убавилось.       — И что, никто не видел? — Эстелла ощутила, как пальцы немеют.       — Ага. Все как всегда «не видели». Но кто-то из слизеринцев шепнул, что он бубнил что-то про «психопата с метлой вместо совести», — Забини усмехнулась. — Прекрасный отзыв. В любом случае, он давно напрашивался.       Римус встал, направился к столику за чаем, и пробормотал невнятно:       — Интересно… кто бы мог так… «внезапно споткнуться» о Нотта кулаком?       И вдруг — треск.       Склянка с порошком горького корня — в дребезги.       Все обернулись.       Эстелла стояла, рука всё ещё в воздухе, глаза расширены. Её лицо побледнело. Челюсть была напряжена.       — Эсси? — подошел к ней Люпин. — Ты чего?       — Только не говори, что ты распереживалась за него, — хмыкнула Селестина, потянувшись к своей чашке чая. — Дарли права. Он заслужил, кто бы ему не надавал.       Распереживалась. Но не за него.       О, господи.              Эстелла качнула головой, стремительно делая вид, что всё в порядке. Даже получилось натянуть на лицо мстительную ухмылку.       — А сам Нотт? Что он говорит?       Голос едва не дрогнул.       Паркинсон пожала плечами вновь:       — Так и говорит, что упал. Уж не знаю…       — Угу, конечно, — Римус глотнул чая. — Упал, потом перевернулся, потом лестница в него пару раз воткнулась.       — Знаете, — протянула Паркинсон, вытянув ноги и заложив руки за голову, — я б поставила пару галлеонов на Джаггера. Тот давно на него зуб точит. Или, может, Шафика — он с ним в карты играл и проиграл кольцо от отца.       — Или кто-нибудь из девчонок, — с интересом добавила Забини, а затем хитро улыбнулась. — Ты, кстати, не знаешь, кто это мог быть, Блэк?       Эстелла чуть вздрогнула от прямого вопроса.       Все взгляды уставились на неё. Она заставила себя улыбнуться. Криво, будто неуверенно.       — Нет, — уверенно ответила она, сжав кулаки. — Понятия не имею.       Дарлея как-то подозрительно ехидно улыбнулась, подмигнув. Она знала. Конечно Забини угадала — она всегда моментально считывала реакцию Эстеллы, особенно после утреннего рассказа о том мерзком случае с Ноттом. После такого не грех подумать, что это сама Дарлея ему и наваляла.       Но Эстелла точно знала, кто это был. Забини поступила бы более гуманно, как и сама Эстелла — отравила бы его к чертовой матери. Кулаки это иная степь.       — Кстати, — подала голос Селестина, будто действительно заинтересованная, — вы слышали, что Брукс закрутила с Трэвисом? На том самом балконе в библиотеке, где…       — Где Беттани в прошлом году уронила зелье ускорения роста, и потом у всех неделю были волосы до пола? — подхватила Забини. — Да! Я видела. Сцена была достойная: губы до ушей и руки где не надо. Мадам Пинс чуть не сожрала их взглядом.       — Ещё бы, — фыркнула Паркинсон. — Эти двое могут разврат устроить даже на уроке истории магии. Мракобесы.       — Может, им просто хорошо вместе, — с задумчивым видом бросил Римус. — Хотя да, они как два мозговых слизня. Слиплись и шипят.       Эстелла молчала. Бормотание голосов, смех, колкости — всё это звучало как будто издалека. Откуда-то снизу. Из другой комнаты.       Она была здесь — и нет.       Внутри всё сжалось в тугой, тяжёлый узел.       Она помнила, как стояла в его комнате, обхватив себя руками, в чужой футболке, с обнажёнными коленями, с отчаянной дрожью в голосе, когда пыталась соврать, что «всё в порядке».       Как он тогда смотрел на неё — как будто готов был поджечь мир, делая вид, что спокоен. Как он выкручивал Криспину пальцы, считая до трех.       А на утро — Нотт превратился в отбивную.       Это мог быть только он.       Только Джеймс Поттер.       — Я сейчас, — вдруг бросила она, вставая. Голос был хриплым.       — Куда это ты? — подозрительно уточнила Забини.       — На воздух. Душно, — коротко бросила Эстелла, натягивая мантию. — Нужно… пройтись.       Дарлея приподняла бровь, но ничего не сказала. Только Кастор недовольно мяукнул, увидев, что хозяйка уходит.       Она знала, куда идти.       Эстелла шла по коридорам, мысленно считая плитку на стене. Ей нужно было знать точно. Он ведь скажет?       Отшутится?       Она переживала. За Джеймса, за последствия, которые могли обрушиться на его лохматую голову. И ладно бы, если единственной бедой стал бы Криспин. Был еще Тибериус. Чёртова шишка, которая за подобное…       Даже страшно думать. И она не станет об этом думать.       Воздух на улице был ледяным. Ветер хлестал по щекам, пока она стремительно приближалась к трибунам, даже издалека слыша звук свистка.       Вечер уже спускался на землю. Солнце обливало горизонт янтарем, воздух был наполнен криками игроков, свистом холодного, зимнего ветра и звоном мётел, режущих небо.       Гриффиндорцы отрабатывали манёвры. Поттер вёл тренировку с напором тренера чемпионов. Он парил над полем, как ястреб, и отдавал команды резким, уверенным тоном.       — Саймон, ты бросаешь, как моя прабабушка! А она, между прочим, давно покойница!       Эстелла замерла у самого края трибуны, как загипнотизированная.       Пока один из игроков не промахнулся мимо кольца, Поттер не заметил её. Потом — обернулся. И, увидев, резко пошёл вниз.       — Принесла мне вкусняшку? — как ни в чём не бывало спросил Джеймс, подойдя ближе.       Красивый. С раскрасневшимися щеками, съехавшими очками и без шапки, что удивило Эстеллу. И возмутило, наверное, поскольку против воли она выдала:       — Уши застудишь.       Джеймс по-доброму усмехнулся.       — Я под заклинанием. Не парься, кнопка. Ты-то сама чего здесь? Заскучала?       — Мне нужно с тобой поговорить.       Он мгновенно стал тише. Поднял бровь. И отступил на шаг в сторону трибун, махнув рукой:       — Ребят, перерыв! Десять минут! Без истерик и без снега в штанах!       Когда они остались одни, он прислонился к перилам и, склонив голову набок, спросил:       — Это просто разговор или мне надеть мантию для официальных допросов?       Эстелла долго смотрела на него. Как будто пыталась принять решение.       А потом произнесла:       — Это был ты?       — М-м? — он приподнял бровь. — Если речь про пирог с ревенем на завтраке — я невиновен. Меня подставили.       Она медленно, выверенно сделала шаг ближе.       — Нотт.       Он засмеялся. Легко, беззаботно.       — О, я слышал, — перестав смеяться, проговорил парень, потрясся пальцем в воздухе. — Навернулся с лестницы. И как можно быть таким не осторожным?       Эстелла вздохнула так, что пар пошел изо рта.       — Перестань придуриваться, Джеймс, — проговорила Эстелла. — Возле кладовки Слизнорта нет лестниц.       Джеймс опустил уголки губ вниз.       — Ну, быть может, его придавило там шкафом?       — Поттер!       Он закатил глаза, вздохнув.       — Что ты хочешь от меня услышать, Элли?       Значит, он. Сделав шаг к нему, она взяла его за ладонь в перчатке. Взгляд Джеймса вдруг потеплел.       — Джеймс, ну зачем ты его трогал, Мерлин? Ты знаешь, что Тибериус он…       — Да плевать мне, кто он, — оборвал резко Джеймс, сжав её ладонь. — Пусть пришлет мне сову с жалобой, повешу её на стену в качестве дартса.       Эстелла прикрыла глаза, а Джеймс чуть качнул головой. Его лицо стало серьёзнее.       — Ты хочешь, чтобы я извинился или что?       — Нет. — Она мотнула головой. — Просто… последствия они…       Он шагнул ближе. Метр. Полметра. До неё оставались сантиметры, когда он остановился.       — Я убил бы его еще тогда, если б ты не стояла рядом. Клянусь. Вырвал бы язык, которым он посмел с тобой говорить. И я не жалею.       Он посмотрел ей прямо в глаза. Девушка молчала.       — Потому что ты не заслужила даже секунды того ужаса, который был в твоих глазах. Потому что кто-то должен был сделать за тебя то, что ты никогда не позволишь себе. И я это сделал.       Эстелла не шевелилась. Не отводила взгляда. Джеймс вдруг резко дернул её за руку к себе, прижимая к груди за голову.       — И я бы сделал это снова, — прошептал. — Без малейшего сожаления.       Он склонился к ней и поцеловал в макушку — несмело, бережно, как будто клялся. Она закрыла глаза. Снег всё падал, на её ресницы, на его тёплый рукав, и в этом молчании, на этом поле, где только ветер свистел между трибун, Эстелла впервые позволила себе раствориться. В ком-то другом.       Всё внутри Эстеллы вдруг оборвалось. И развернулось.       Она стояла на поле, среди обледенелых трибун, среди чужих голосов, среди своей собственной, отточенной десятилетиями гордости и вдруг осознала, что ей не нужно было ничего этого.       Не нужно ни объяснений, ни защитных реакций, ни острых слов, к которым она привыкла.       Нужно было — вот так.