Дом

14.

"И всё было по-настоящему."

***

      — Ладно тебе, не трясись, Эсс, — мягко сжал предплечье сестры Регулус. — Отпустит. Мы же всё продумали.       Эстелла глубоко вздохнула, подняв глаза на брата. В этой части дома на «Гриммо, 12» всегда было слишком тихо и холодно. Прямо перед братом и сестрой была темная, дубовая дверь, за которой сидела Вальбурга. Её было не слышно, но присутствие ощущалось очень ярко.       — Это Вальбурга, Рег, — прошептала Эстелла, едва двигая губами. — Она знает, когда ты врёшь еще до того, как ты открываешь рот.       Он усмехнулся.       — Ты не врёшь. Ты… слегка меняешь угол. Мама ценит точность, не забывай. Скажи правду — просто ту, которая ей понравится. Не бойся, меня же отпустила.       — Ты наследник. И ты не дрался с Беллатрисой на похоронах.       — Какая разница? Давай, иди.       Эстелла кивнула. Одно движение — сухое, механическое. Она не чувствовала пальцев. Под ногами — ковёр, будто утрамбованный годами шагов и приказов.       Дубовая дверь открылась сама.              — Иди, — тихо сказал Регулус, подтолкнув сестру в плечи. — Я прикрою.       Эстелла вошла.       Вальбурга не смотрела на неё. Она сидела в кресле у камина, спина вытянутая, руки на подлокотниках. Камин потрескивал тихо — как будто боялся быть громче неё.       — Доброе утро, матушка, — ровно сказала Эстелла и склонила голову. — Могу я…       — Садись, — прервала мать. — Только не опирайся. Ткань чистили.       Она села. Лёд под кожей.       — Итак?       Пошло.       Всё, что она репетировала с Регулусом, лежало у неё под языком, как формула сложного зелья. Один неверный шаг — и всё взорвётся.       — Я хотела бы поехать на рождественский курс, мадам, — чётко сказала Эстелла. — Хотела попросить вашего одобрения.       Будто не лжет.       Мать плавно развернулась лицом к Эстелле, отложив чайную пару на столик. Сцепила сухие пальцы в замок, сощурив глаза. У девушки пополз мороз под кожей.       — Куда?       Голос Вальбурги Блэк разрезал утро, как лезвие. Он был не громким — но в нём чувствовалось нечто острое, тяжелое и навязчивое, как давление воздуха перед грозой.       Эстелла замерла, стоя посреди кабинета. На лице — маска спокойствия. Внутри — закрученный клубок страха и отчаяния.       Не дрожать. Не моргать слишком часто. Не касаться шеи — мама ненавидит слабость в жестах. Говори чётко. Говори умно. Действуй по плану.       Вдох-выдох.       — Он организован Советом Древних Домов. Место проведения — усадьба Эйвери. Шотландия. Там проходят частные семинары по восстановлению родовых чар.       Вальбурга не шелохнулась. Только слегка наклонила голову, словно сова в сумраке.       — Родовых чар? В Рождество?       — Там будет Дартиус Кэрроу, — Эстелла сохранила спокойствие. — Его исследования по архивной магии цитируются в Академии магии Шотландии. Я думала, это… — короткая пауза. — может пригодиться в будущем.       Произнесено безупречно. Продумано до запятой. Прогоняли с Регулусом десять раз.       Но ей было всё равно страшно.       Потому что Вальбурга Блэк умела чувствовать ложь, даже если каждое слово было правдой.       — Думала? — повторила она, не отрывая взгляда.       Эстелла склонила голову в идеально выверенном полупоклоне.       — Я хочу быть полезной. Принести знания.       Она не моргала.       Ты не врёшь. Ты просто не договариваешь, Эстелла. Ты не говоришь, что Селестина уже уехала в Шотландию. Что Дарлея обещала прикрыть. Что Джеймс прислал письмо, пахнущее дымом и зимой, где было: «Если не приедешь, я сам припрусь на «Гриммо» и вытяну тебя силой».       И ты сдалась. Честно. Без боя.       — С кем?       Тон Вальбурги был как холодная роса на коже.       — Селестина Паркинсон. Дарлея Забини. Обе фамилии одобрены Советом. У них пригласительные. Могу показать, если…       — Забини, — с нажимом повторила мать. — Эта девица была замечена на балу у Селвинов без перчаток. Надеюсь, ты не станешь подражать её вольностям.       — Нет, мадам, — тихо.       Вальбурга встала. Её мантия шуршала, как шёлк над лезвием.       Она подошла к Эстелле близко. Слишком близко. Будто принюхивалась.       — Ты ведёшь себя осторожно, — проговорила она. — Слишком осторожно. Ты подбираешь слова. Говоришь чётко. Не путаешься. Значит, врёшь.       Сейчас. Сейчас всё рухнет.       Но Эстелла выдержала взгляд. Ровный, прозрачный. Внутри — весь хаос спрятан под слоем льда.       — Я действительно хочу поехать ради пользы. Ради знаний, мадам. Никакой иной цели у меня нет.       Потому что если я скажу, что Джеймс Поттер держал меня в объятиях, когда весь мир был холоден — она вырвет мне душу.       Вальбурга задержала взгляд. Минуту. Вечность.       Потом — отвернулась.       — А что не так с нашим домом, Эстелла? Здесь тебе недостаточно курсов, библиотек, преподавателей?       Эстелла промолчала. Мысленно — считала удары сердца. Раз. Два. Три. Нельзя отвечать резко. Нельзя возражать.       — Это всего на пару дней, — выдохнула она, будто в этом предложении была вся её надежда. — После всех балов и собраний я просто хочу… немного углубиться в предметы.        — После того как ты оскорбила Беллатрису на похоронах родного отца, ты считаешь, я поверю, что твои намерения академичны?       Ох, Белла. Эстелла поджала губы, чуть склонив голову. В этот момент по плану нужно было молчать и усердно делать виноватый вид. Хотя она совсем не жалела о том, что наваляла этой психичке.       Вальбурга подошла ближе. Запах её духов — тяжёлых, старомодных, как выветрившийся яд — ударил в нос. От них кружилась голова. Или от страха?       — Ты должна быть вдвое сдержаннее. Все наблюдают. Всё помнят.       — Я помню, мадам.       Не сказала «извините». Потому что не жалела. Потому что Белла должна была заткнуться. Эстелла просто хотела, чтобы она замолчала. И она замолчала. С синяком на лице.       Очень красиво.       Мать обошла кресло и вновь опустилась в него. Спина ровная, глаза полуприкрыты. Как будто взвешивала приговор.       — Паркинсон… — протянула она. — У неё хорошая мать. Женщина твёрдая. Надеюсь, дочь её не испорчена новомодными идеями.       Она достала перо. Движение — выверенное, точное. Ни лишнего звука. Всё вокруг застыло, как в заколдованной картине.       — Усадьба Эйвери, говоришь, — Вальбурга чуть подняла руку. — Если ты врёшь, Эстелла, я узнаю.       Не узнаешь.       — Да, конечно, матушка.       Её голос звучал почти шёпотом. Покорный. Тихий. Ни капли вызова.       И тогда Вальбурга кивнула.       Раз. Один раз. Но этого было достаточно.       — Хорошо. Но… — взгляд стал ледяным. — Вернёшься ровно через два дня. В девять утра.       Эстелла не сразу поняла.       — …мадам?       — Я не стану повторять, Эстелла.       И не надо. Она подавила улыбку, опустив голову вниз. Затем поднялась. Её пальцы всё ещё были ледяными. Но внутри… что-то растаяло.       — Благодарю, мадам.       Вальбурга не ответила. Только снова взяла чашку, как будто разговор был завершён до того, как он начался.       Эстелла вышла.       Дверь за спиной захлопнулась почти бесшумно.       В коридоре Регулус всё ещё ждал, опершись о колонну. Увидев её глаза, он усмехнулся краем губ.       — А я говорил.       Эстелла зажала рот рукой, чуть подпрыгнув на месте. Брат обнял её за плечи, широко улыбнувшись.       — Да здравствует отдых. Мы этого заслужили.       — И то верно, — хмыкнула Эстелла, потянув брата за руку в сторону комнат. — Дарлея ждёт. Надо спешить.       В коридорах особняка на «Гриммо, 12» стало чуть теплее — не потому что изменилось заклятие обогрева, а потому что Эстелла Блэк впервые за то время, пока она находилась дома, улыбалась не механически.       Регулус шёл рядом, словно невидимый щит, подталкивая сестру к лестнице, туда, где скрывался их личный заговор.       В дальней комнате, укутанной чарами приглушения и ароматом полевых трав, их уже ждала Дарлея Забини, которую они протащили в дом еще пару часов назад. Тайно, разумеется.       — Ну наконец-то, — фыркнула она, не вставая с окна, на подоконнике которого сидела в мантии с распущенными шнуровками. — Я уж думала, Вальбурга тебя распилила, Эсс.       — Была близка, — буркнула Эстелла, стягивая перчатки и бросая их на кресло. — Но я справилась. Она купилась. Хотя, клянусь Мерлином, в какой-то момент она будто влезла мне в череп.       Дарлея кивнула с лёгкой, почти уважительной усмешкой.       — Ну, она в этом сильна.       Регулус уселся в кресло, закинув ногу на ногу.       — Давайте уже по делу. Если эльфы увидят здесь Лею, хрена с два мы все куда-то поедем.       Эстелла вытащила из внутреннего кармана мантии тонкий стеклянный флакончик. В нём плескалось Оборотное зелье, тягучее, с переливами цвета густого граната.       — Она уже готова?       — Ага, — кивнула Дарлея. — Пришла утром. Бедняжка чуть в обморок не грохнулась, когда увидела мой каминный зал, — она закатила глаза. — Но потом я показала ей сумку с галлеонами, и всё встало на свои места. Арабелла Кросс. Полукровка, но с нормальным происхождением. Чистокровная мать, отец — магглорождённый. Поэтому никто не поймет, что это не ты.       — И будет пить зелье раз в два часа, — добавил Регулус. — Мимика, голос, жесты — всё отработано. Она неделю репетировала с зеркалом. Как и Дэвид, который вместо меня поедет.       — Не могу поверить, что мы это провернули, — покачала головой Эстелла.       — Зато весело, — отозвалась подруга.       — Очень, — хмыкнул Регулус. — Уже вижу, как Вальбурга с воплями гонит нас из дома.       — Не наговаривай, Рег, — одернула его Эстелла.       Подкупить сразу двух бедных волшебников, чтобы те корчили из себя благородных отпрысков Блэков, пока настоящие шатаются не пойми где, — дело рисковое.        В доме покойного дяди Альфарда, где проживал теперь Сириус, уже сидел «второй Регулус», который должен отправиться на курсы по алхимии в Венеции, а в поместье Забини уже гостила Арабелла Кросс.       И если Вальбурга ничего не узнает, Эстелла официально признает себя, Забини и Регулуса гениями.       — Хорошо. Тогда я выезжаю сегодня вечером.       — Не забывай, — добавил Регулус, вставая, — ровно через двое суток мы должны вернуться.       Эстелла кивнула, обняв по очереди Регулуса и Дарлею.       И в этот момент она поняла, что не испытывает больше страха. Адреналин ещё пульсировал в висках, но паника ушла.       Всё было подготовлено. До мелочей. Даже письмо от «Кэрроу» о курсе с приложением списка лекций. Даже нарисованная вручную схема усадьбы Эйвери, где она якобы будет ночевать. Даже старый, протёртый плащ, в котором никто не узнает её.       Она будет с Джеймсом. На два дня. Ни лжи, ни чужих взглядов, ни Вальбурги. Только он. Его голос. Его запах. Его смех, разлетающийся, как искры от огня.       И, возможно, это и есть настоящее волшебство.

***

      Эстелла шагала по Годриковой впадине, словно иноземка. После прыжка аппарации мутило, такие длинные расстояния давались ей нелегко, но она упорно шла, рассматривая улочки. Джеймс должен был встретить её на полпути к дому.       Вечер давно накрыл Впадину, но здешнее тепло пробивалось даже сквозь мороз, от которого у играющих неподалеку детей раскраснелись щеки, а шапки и вовсе съехали вбок от рьяных игр в снегу. Это забавляло.       В окнах горел свет, а мимо проходящие люди улыбались незнакомой девушке. Совсем рядом женщина строго звала своё дитя домой, а тот отнекивался банальным: «ещё пять минут, мам!».       Эстелла шла медленно, как будто боялась спугнуть ощущение.       Она прошла мимо лавки с кривой вывеской. За стеклом продавец подстригал ель, а рядом хлопотала женщина, ворча и размахивая руками. Рядом пара подростков целовалась — так искренне и неловко, что Эстелла невольно улыбнулась.       Никто здесь не знает, кто она. Никто не ждёт ни поклона, ни титула, ни отчёта перед древним именем. Всё так… просто.       Именно здесь, среди плывущего дыма из труб и глупых рождественских вывесок, она почувствовала нечто похожее на тишину внутри. На покой.       Дом Поттеров был ближе, чем казался. Она свернула на другую улицу, и ветер бросил ей в лицо снежную пыль. Сердце билось глухо — будто предупреждало: ещё не поздно развернуться. Но ноги не слушались страха.       Потом она увидела его. Растрепанный, улыбчивый, без шапки, с красными щеками Джеймс шагал к ней на встречу, приветливо помахивая рукой.       И все страхи внутри рассыпались.       — Кого я вижу? Леди Блэк, прошу прощения, не нашел официальную мантию. В ней, вы знаете, м-м, не очень удобно жарить мясо на углях.       Эстелла тихо фыркнула — скорее от неожиданности, чем от смеха.       — Надеюсь, получилось.       — Обижаешь, — сказал он с серьёзным видом, — но однажды, лет в девять, я поджёг палку для кебаба. Мама до сих пор вспоминает с тоской по старому дивану, который я случайно прожёг.       Он подошёл ближе и легко взял её сумку.       — Можно я сыграю роль сильного мужчины в этой драме и понесу твою ручную кладь? Ну пожалуйста, мне нужна самооценка.       Она отдала сумку и переноску с котом молча, краем губ едва коснувшись улыбки. Но он заметил.       — О! Это была улыбка, Блэк. Не притворяйся. Архивы запомнят.       — Никому не говори, — тихо сказала она. — Мне ещё жить с этой репутацией.       — Слишком поздно, — подмигнул он и повёл её к дому. — Я расскажу об этом всем соседям. Кстати, о соседях…       По пути он рассказывал о соседе, который превратил снеговика в бегемота, и о том, как Сириус прислал открытку с ругательствами, закодированными в рождественскую поэзию. А она слушала и думала: вот он — дом. Не мраморный и не гербовый. А тёплый, шумный, живой. Тот, в который тебя просто ждут.       И где никто не требует быть Блэк.       Дом Джеймса, как оказалось, был самым большим на всей улице — но не напыщенным. Не кичливым, не застывшим в позолоте, как особняк на Гриммо. Напротив — будто дышащим. Свет из окон разливался тёплым, чуть медовым, стекло запотело от домашнего уюта. Крыльцо было широким, деревянным, под наклонной крышей, увешанной живыми гирляндами из еловых веток и смешных безвкусных игрушек — одна из них, снежная сова в розовом шарфе, зашевелилась и уселась на перила, моргая пуговичными глазами.       Во дворе виднелся заснеженный сад — не строгий и подстриженный, как в домах магнатов, а живой, немного дикий: лаванда в кадках, старая качеля на цепи, облепленная инеем, и пара гномов, которых явно кто-то снова заколдовал в смешных позах. Из трубы поднимался ароматный дым.       В одном из окон, приоткрытом, сновала женщина в переднике. Она размахивала палочкой, периодически поправляя скатерть, передвигая тарелки, словно дирижируя праздничным оркестром. За ней на фоне — ёлка, настоящая, огромная, украшенная явно в панике и с перебором: где-то висели звёзды, где-то венки, а где-то просто яркие шарфики.       Эстелла остановилась у калитки, вцепившись пальцами в ворот мантии. Дыхание уже сбилось не от холода, а от чего-то иного. Внутри было неуютно — но не от неприязни. От слишком нового.       Она привыкла входить в дома с прямой спиной и заранее выученной ролью. А тут… никто не давал ей сценария. Никто не говорил, как нужно сидеть, что надеть, когда вставать.       — Эсс, — тихо сказал Джеймс, тронув её локоть. — Только предупреждаю: мои родители… ну, они слегка… как бы это…       — Что?       Он цокнул языком, театрально закатив глаза к небу.       — Они будут трогать тебя. Ну, в смысле — обнимут, поцелуют, попытаются накормить до смерти. Можешь просто… моргать в ответ, если потеряешь дар речи. Я рядом.       Эстелла слабо усмехнулась. Лёгкое движение губ. Но внутри — щелкнуло что-то почти невесомое. Он рядом.       Калитка скрипнула. Снег под ногами предательски хрустел, как будто радуясь гостям.       И тут же во двор вышел мужчина в клетчатом шарфе и смешной вязаной шапке с помпоном. У мангала. Настоящий, черт побери, мангал! Он поворачивал шампуры с увлечением полководца, а потом, обернувшись через плечо, воскликнул:       — Юфи! Ну ты либо разберись с капустой, либо с ёлкой! Не заколдовывай всё подряд — у меня тут мясо с нюхлерьими ушами выросло от твоего бурчания, я его отсюда слышу!       — Закрой окно, Монти, старый ворчун, — отозвался женский голос из окна. — И вообще, ты смотришь совсем не туда!       Мужчина повернулся. И увидел Эстеллу.       Мгновение — и его лицо расплылось в широкой, доброй, очень поттеровской улыбке. В ней был и свет, и безразличие к происхождению, и что-то почти родное.       — А вот и наша гостья! — он сделал шаг навстречу и, не смущаясь, крепко пожал руку. — Здравствуй, дорогая. Можно тебя звать… как там… Леди Морозное Очарование?       Он подмигнул. Эстелла распахнула глаза, но улыбка сама поползла на лицо.       — Пап, не смущай её с порога, — вмешался Джеймс.       — Нет-нет, всё в порядке. Меня зовут Эстелла. Очень рада с вами познакомиться, мистер Поттер.       Мужчина широко улыбнулся, а затем, почти по ребячески, показал язык сыну.       — Я Флимонт. Один из тех, кто ответственен за этого — он кивнул на Джеймса — непоседливого безобразника.       Эстелла чуть покраснела. От холода ли, от жара во дворе, или от того, что впервые в жизни, взрослые люди её назвали не «дочь Блэков», не «мисс Блэк», не «наследница» — а просто… очарование.       С ума сойти можно.       — Ох ты! — снова воскликнул Флимонт, смотря на волшебную переноску в руках Джеймса, где во всю храпел Кастор. — Надеюсь, это маленькое безобразие подружится с Сеньорой.       — У вас есть еще кот? Джеймс говорил о кошке, если я не ошибаюсь, — вежливо улыбнулась Эстелла.       Джеймс закатил глаза:       — Сеньора наша кошка. Папа до сих пор не может принять тот факт, что это девочка.       Флимонт тут же вскинул брови, трагично вздохнул и театрально махнул рукой, будто Джеймс только что лично предал семейную честь:       — Это кошка? Джеймс, сын мой несчастный, у неё взгляд главнокомандующего, лапы как у гиппогрифа и привычка бить лапой по будильнику в четыре утра. Это тигр! Я отказываюсь признавать её дамой.       — Ты просто не перевариваешь, что она не даёт тебе спать, — фыркнул Джеймс.       — Ещё как не даёт! — загремел голос со стороны крыльца. Юфимия, стоя на ступенях и кутаясь в белую шаль, подмигнула Эстелле. — Не кошка, а совесть семьи. И между прочим, Кастор и она уже нюхались через решётку, пока вы болтали. Он зевнул первым — это знак признания.       — Предатель, — прошипел Флимонт и посмотрел на Кастора, как будто тот его лично разочаровал.       Кастор, разумеется, ничем не проникся. Он вытянулся в переноске, сладко потянулся и снова захрапел. Эстелла смотрела на него с почти детской нежностью — настолько спокойно он спал, будто знал: теперь всё будет хорошо       Юфимия подошла к ней и вдруг, без всякого предупреждения, обняла — быстро, мягко, по-настоящему.       — Я очень рада видеть тебя здесь, милая, — сказала она с тёплой улыбкой. — Помни, что этот дом — твой дом. Здесь тебе всегда будут рады.       Эстелла застыла на мгновение. Сердце кольнуло. Потом она аккуратно — немного неловко, но искренне — ответила на объятие. От неё пахло зимней свежестью, от Юфимии — пирогами, пихтой и… домом.       — Спасибо, миссис Поттер.       — Ну вот и всё, — удовлетворённо проговорил Флимонт, снова берясь за щипцы у мангала. — Через неделю будешь с нами чесать Сеньору за ухом, пока Джеймс пытается выговорить «предрождественская хрономагическая инверсия».       — Я могу выговорить! — возмутился Джеймс реплике родителя.       — Разве? Повтори.       — Предрож…предрождественская хромон… — Джеймс замер, покраснел, и все рассмеялись.       Эстелла — тоже. И в этом смехе, простом и живом, растворился весь её страх. Она поняла: она не просто сбежала из Гриммо на выходные. Она, кажется, впервые — пришла куда-то по-настоящему.       Юфимия вдруг тепло погладила её по спине, одной рукой запахивая шаль.       — Ну, чего стоим, братцы? Давайте-давайте, в дом! Папа дожарит мясо и тоже зайдет!       Флимонт театрально вскинул руку с щипцами, словно произносил тост:       — Ради этой красоты я даже готов оставить Сеньору наедине с котом-преступником, — он бросил выразительный взгляд на Кастора, который, открыв один глаз, зевнул и снова уснул. — Но, чур, если она его укусит — мы сразу пишем дуэльный вызов.       — Не преувеличивай, дорогой, — сказала Юфимия, беря Эстеллу под руку, — Сеньора ни на кого не нападает, кроме метёлки.       Эстелла не выдержала — хихикнула. Её смех был тихим, почти удивлённым — будто она только училась звучать так.       Юфимия взглянула на неё с лукавой теплотой, будто поняла всё.       — Вот, уже лучше, — прошептала она. — Смех тебе к лицу, милая.       Внутри у Эстеллы что-то тонко дрогнуло. И в этот момент дверь в дом сама по себе приоткрылась, как будто приглашала.       — Проходи, Элли, — сказал Джеймс, подхватывая переноску с Кастором. — У нас тут не дворец чистокровных традиций и нотаций, но чай горячий, пледов много, и никто не обращает внимания, если ты сидишь, поджав ноги на диване.       Дом встретил её мягким, густым теплом, как будто обнял. Воздух внутри был насыщен ароматами — выпечка с корицей, хвоя, немного дыма от камина, и тонкий, почти неуловимый запах чернил — будто где-то в доме недавно писали письмо.       В прихожей свет лился из волшебных гирлянд, уютно переплетённых с еловыми ветками. На стенах — не портреты предков, а фотографии: движущиеся, живые, смеющиеся. Джеймс в детстве, Джеймс на метле, Юфимия в саду, Флимонт с кошкой на голове.       Где-то в глубине дома щёлкнула посуда. Мебель — тёмное дерево, мягкие подушки, клетчатые пледы, книги везде — на полках, на подлокотниках, даже под лестницей. И всё это — не вылизанное и выставленное напоказ, а живое, уютное, тёплое.       Юфимия сразу подбежала к столу, став суетится вокруг, еще и успевала параллельно подгонять Эстеллу, призывая «не стесняться» и «чувствовать себя, как дома».       Джеймс чуть повернул её к себе, заметив эту призрачную пелену неуверенности. Улыбнулся, щелкнув девушку по носу.       — Не стесняйся, проходи, — проговорил он. — Или иначе, папа случайно воткнет в тебя шампур, когда будет заносить мясо.       Эстелла улыбнулась.       — Прекрасный дом, Джеймс, — мягко озвучила она свои мысли. — Очень уютно, правда.       Джеймс подмигнул, не отводя взгляда. Это продолжалось несколько секунд, пока в дверях действительно не появился Флимонт, пытаясь одной рукой держать поднос с мясом, второй поправлять круглые очки на носу, параллельно крича:       — Посторонись! Мужчина с добычей, за которую он дрался с Сэмом Уолтером, чёртовым ослом, на рынке! — обернувшись в проёме, Флимонт подмигнул. — Мужчина, к слову, победил.       Эстелла снова улыбнулась, уже перестав считать свои улыбки за последние двадцать минут.       — Иди, садись, я вещи отнесу и приду, — снова заговорил Джеймс. — И, да, если папа начнет говорить о Уолтере, просто улыбайся. Он его ненавидит.       — За что?       — Он украл папину лопату из сарая.       Эстелла тихо хмыкнула, качнув головой:       — Думаешь, меня втянут?       — Не сомневаюсь, — весело отозвался Джеймс, подхватывая её сумку. — Но ты держись. Главное — не соглашайся, если он позовёт тебя «копать стратегический тоннель в сторону участка Уолтера». Это ловушка.       — Что ж, я буду начеку, — с лёгкой иронией кивнула Эстелла и прошла в гостиную, где уже витал дух праздника.       Сквозь приоткрытую дверь кухни доносились звуки — бряцанье посуды, шипение жаркого, голос Юфимии, напевающей что-то вполголоса. Полосатая кошка Сеньора лениво протянулась на подоконнике, шевеля кончиком хвоста и с недоверием посматривая на переноску с Кастором, будто обдумывая план обороны.       Улыбка и не собиралась уходить с лица.       Тепло этого дома, с его чудинками, странностями, абсурдными историями про лопаты и стратегические тоннели, как-то незаметно, но прочно проникало в неё, будто заменяя собой всё холодное и колючее, что она носила в себе годами.       — Садись, деточка, — позвала Юфимия, помахивая рукой к столу. — Не стесняйся.       Она едва не рассмеялась от того, насколько часто ей повторяли эту фразу. Это было чертовски мило. Сев на стул напротив Флимонта, который старательно откупоривал бутылку вина, бурча что-то про негодяев, что так плотно закрутили её. Даже успел приплести сюда того же Сэма Уолтера, будто это он виноват в неудачной пробке.       — Тебе налить, чудо моё? — спросил Флимонт, когда пробка всё же поддалась.       Вопрос был риторическим. Мужчина уже во всю наполнял бокал Эстеллы красным вином.       — Ох, мистер Поттер, немного… — потрясла ладонью Эстелла.       — «Немного» — это не серьезно.       Не успела Эстелла произнести хоть слово, к столу подошла Юфимия, гулко шлепнув мужа по руке.       — Не спаивай мне ребенка, Монти. Ты её смущаешь!       Флимонт, будто ничего не происходит, поднял глаза на Эстеллу:       — Я тебя смущаю, заяц?       Юфимия снова шлепнула его по руке.       — Ты бы лучше поговорил о увлечениях!       — А что говорить? — задумчиво улыбнулся мистер Поттер. — Юфи пишет книги. Постоянно, каждый день! Я горжусь ей.       Гнев миссис Поттер сменился на милость и она потрепала мужа по щеке.       — А Монти обожает варить зелья. Постоянно сидит в своей лаборатории, которую я называю заброшенным подвалом.       Эстелла удивлённо вскинула брови.       — Вы варите зелья? — спросила она, чуть подавшись вперёд.       Флимонт посмотрел на неё с довольным выражением, будто наконец-то нашёл родственную душу.       — Конечно, — с гордостью ответил он, поправляя очки. — Думаешь, кто спас твоего Джеймса от слизисто-чешуйчатого кошмара на третьем курсе? Старый добрый папа.       — Ты тогда ещё три дня ходил с фиолетовой бородой, — вмешалась Юфимия с ухмылкой. — «Побочный эффект», помнишь?       — Художественный штрих, дорогая, — ответил он невозмутимо. — Но, между прочим, зелье сработало.       Эстелла рассмеялась.       — Я тоже варю зелья, — призналась она, всё ещё немного растерянная, но уже с искренним интересом. — С детства. Это… всегда было проще, чем остальное. Почти как музыка — если знаешь ноту, знаешь, где её искать.       Флимонт уважительно кивнул:       — Умница. Зельеварение — дело тонкое, не все соображают в нём. Только терпение и чутьё.       Он поднял щипцы, будто собирался ими что-то подчеркнуть.       — А что любишь варить? Или наоборот — что больше всего ненавидишь?       — Ядовитая настойка из копытного папоротника, — смахнув прядь с лица, ответила Эстелла. — Ненавижу её. Всё по инструкции, а выходит как каша. Живучая, скользкая, ещё и воняет мокрой шерстью.       Флимонт закашлялся от смеха.       — Уж не из старого «Гриммсона», часом? У него в третьем издании ингредиенты перепутаны. Там нужно не сушёный папоротник, а копчёный. Я в своё время тоже чуть котёл не съел вместе с настоем.       — Вот оно что! — Эстелла приоткрыла рот, будто узнала древнюю тайну. — А я думала, у меня руки не оттуда растут.       — Да у тебя, заяц, руки как раз оттуда! — бодро сказал Флимонт. — Как-нибудь спустишься ко мне в подвал — покажу тебе, как правильно подкармливать слизняков для вытяжки. Главное — не называй их «милыми», они тогда мстят.       — Он однажды назвал одного «солнышком», — вставила Юфимия. — У нас вся кухня неделю была в слизи.       — Это была научная провокация! — возмутился Флимонт.       Эстелла снова рассмеялась, на этот раз — до слёз. Не сдерживаясь, не играя. Зелья, смех, странности — всё здесь было настоящим. Родители Джеймса смеялись вместе с ней. И с каждой минутой она всё сильнее ощущала: она на своём месте.       Дверь на кухню чуть приоткрылась, и в проёме снова показался Джеймс — с растрепанными волосами и каким-то особенно довольным видом. Он отряхнул руки от снега и бодро заявил:       — Всё! Кастор устроился у камина, смотрит на Сеньору как на будущую жену. Вещи на месте, всё отлично.       Он сел рядом с Эстеллой, разливая сидр по кружкам, и будто между делом добавил:       — Кстати, вы знали, что они с Сириусом — двойняшки?       Флимонт застыл, держа щипцы в воздухе. Юфимия медленно подняла взгляд от своей салфетки.       — Простите, — протянула она, прищурившись. — Двойняшки?       Эстелла чуть вздрогнула, словно не ожидала, что тема вдруг всплывёт так внезапно и в таком уютном доме, где каждый жест казался важным.       — Ну… да, — сдержанно сказала она, по привычке выпрямляя спину. — Мы с Сириусом родились в одну ночь. Я на двадцать минут позже.       — Ну надо же, — пробормотал Флимонт, и в его голосе сквозила не простая вежливость, а подлинное удивление. — Никогда бы не подумал.       — Это многое объясняет, — задумчиво произнесла Юфимия, разглядывая Эстеллу как-то по-новому — не с настороженностью, а с мягким интересом, почти материнским. — У вас очень разная… подача. Но глаза — те же.       — Она вежливая версия Блэка, — хмыкнул Джеймс, отпивая сидр. — До поры до времени.       Эстелла фыркнула.       — Если ты не выключаешь свою подборку музыки, я не превращаю твои тапки в жаб.       — Вот, — расплылся в улыбке Джеймс. — Я же говорил.       Флимонт всё ещё смотрел на Эстеллу с неослабевающим вниманием. Но уже без иронии, без шуток — просто с каким-то особым, тёплым интересом.       — Значит, двойняшки, — тихо повторил он. — Ну вот, теперь у нас в доме их сразу двое. Вторая волна Блэков. Только эта, глядишь, нас не сожжёт.       — Мы не… — начал было Джеймс.       — Ой, ну конечно, — отмахнулся Флимонт. — Шторы сами загорелись, потому что Сеньора столкнула свечу, а не вы баловались с заклинаниями. Я помню.       И все снова засмеялись.       — Легендарные шторы, — хмыкнула Юфимия, накрывая ладонью лицо. — До сих пор пахнут гарью, хоть я и перемывала их сто раз.       — Это был научный эксперимент, — серьёзно сказал Джеймс, подливая сидр Флимонту.       — Ага, — повторил Флимонт, смеясь. — Они вспыхнули, как драконье перо, и ты орал: «Папа, это не я, это Сириус!». А потом вообще всё на кошку мою бедную свалили.       Эстелла тихо рассмеялась, опустив взгляд. Слово «Сириус» у неё под рёбрами отзывалось звонко, больно — но в этот раз не колко, а… по-домашнему. Как будто часть его уже была здесь, за этим столом, в их весёлой суете и запахе поджаренного мяса.       — Он бы сейчас возмутился, — улыбнулась она, облокотившись на край стола.       — Ах, наш Сириус, — с нежностью в голосе протянула Юфимия. — Никогда не забуду прошлое Рождество с ним. Наш бедный сосед Ривенс ещё неделю чесался.       — Это был гель с блёстками! — заулыбался Джеймс. — Абсолютно безвредный, по крайней мере физически.       — А психологически? — уточнила Эстелла.       Флимонт рассмеялся до слёз, а Юфимия в этот момент поставила на стол большую миску с запечённой тыквой, приглушая голосом:       — А теперь — ужин. И хватит дразнить друг друга. Все за стол. У нас в доме правило: если кто-то сказал «ещё ложку» — не отпускаем из-за стола, пока не покатимся шарами. Кто выйдет без полного живота — тот проиграл.       — Она проиграет, — уверенно сказал Джеймс, кивая на Эстеллу.       — Посмотрим, — тихо, с весёлым вызовом сказала она.       И всё было по-настоящему.

***

      Вечер быстро перерос в ночь, но спать никто не собирался. Вся улица гудела духом праздника и веселья. Юфимия и Флимонт традиционно направились к соседям, нацепив на головы тематические колпаки. Упорно звали с собой Эстеллу и Джеймса, чтобы, как удачно подсказал Флимонт:       — Юфи могла похвастаться вами.       Очаровательная женщина. И всё же, ребята отказались, отправив родителей Джеймса вдвоем на традиционное ночное застолье.       Эстелла, уже переодевшись в белый кашемировый свитер и брюки, уставилась в окно спальни, которую ей любезно выделили в доме.       Она рассуждала, потушив в комнате весь свет. Об этом доме, о чудных родителях Джеймса, об этой улице и деревушки в целом.       И, кажется, снова завидовала. Но в этот раз по доброму. Теперь ей стало абсолютно понятно, почему Сириус решил бежать именно в это место. Здесь не бывает тихо. Здесь не бывает холодно и горько.       Здесь спокойно. Весело. Она была уверена — именно так должно выглядеть слово: дом. Никак иначе.       Эстелла мысленно сравнивала своих родителей с родителями Поттера, приходя к неутешительному выводу. За какие грехи она досталась Ориону и Вальбурге?       Флимонт и Юфимия разнились даже между собой, но было в этом что-то удивительное. Проговорив с ними большую часть вечера, Эстелла ловила себя на мысли, что они подходят друг другу идеально. Не как вылизанная картинка — только внешне. А правда — идеально. Гений-шутник Флимонт и творческая, мягкая Юфимия — дополняли друг друга.       Что до Вальбурги и Ориона? Они никогда, на памяти Эстеллы, не были влюблены. Это слово вообще было смешным звуком в их семье. Все женились по расчету, по титулу. Сестры и родственники соревновались — у кого муж круче, тот и победил. У кого денег и власти немерено — тот неприкасаем.       Эстелла росла в этом, не зная другого. Так было везде, куда бы она не пришла. В любом доме, где сновали чистокровные волшебники, опаляя территорию своим снобизмом. Они не разговаривали с прислугой без оскорблений, не посылали влюбленных улыбок женам и мужьям, не смеялись от души и не разговаривали на темы: «как зашибить соседа лопатой, которую он украл».       Любовью не пахло. Она не знала, как это — любить. Не видела. Не ощущала.       И вот, придя в дом Поттеров, Эстелла, наконец, увидела. Ощутила. А еще ей отчаянно захотелось быть любимой. Именно сегодня.       Когда она вспоминала о Тибериусе Нотте, то знала — он не станет любить её так, как положено.       Он не обнимет её между фразами, не засмеётся над её каламбурами, не предложит ещё кусочек пирога просто потому, что заметил, как она замялась. Он, возможно, купит ей фамильный кулон или замок в Шотландии, но не станет носить её кота на плече и не будет засовывать ей шоколад в карман «на всякий случай».       Тибериус не поймёт её молчания. А Джеймс, как ни странно, уже понимал. Хотя она и сама до конца не понимала себя.       Эстелла тихо вздохнула, прикоснулась пальцами к стеклу и вновь посмотрела на улицу. Там, у самого крыльца, светились фонари. Вдали — за домами — слышалась музыка: кто-то напевал рождественскую песню, кто-то хлопал в ладоши.       Смешно, но сердце закололо сильнее.       — Ты чего в темноте стоишь? — послышалось за спиной. — Я стучал, если что, — Джеймс миролюбиво поднял руки вверх.       Эстелла поджала губы, обняв себя руками.       — Я думаю, — честно призналась она.       Джеймс хмыкнул, понимающе кивнув.       — Пойдем ко мне. Вдвоем думается легче, особенно с какао и котами, которые вот-вот порвут друг друга.       Она тихо рассмеялась, но кивнула, прошагав за парнем. Комната Джеймса находилась почти напротив, поэтому далеко идти не пришлось. Как только она вошла, первое, что бросилось в глаза — куча красного и золотого цвета. Плакаты музыкальных групп на стенах и флаг Гриффиндора над расправленной кроватью.       Кроватей, к слову, было две.       — Чья вторая? — спросила Эстелла.       — Сириуса, — ответил Джеймс, протягивая девушке кружку. — Но, когда он здесь, мы обычно не спим.       Эстелла рассмеялась, принимая ароматную кружку со странным принтом зимнего леса.       — Да, я кажется припоминаю, что о вас говорили, — лукаво прищурилась она.       Джеймс щелкнул девушку по носу. Это входило в привычку.       — С твоей подачи, кнопка. Или забыла?       — Думаю, что отчасти это было правдой, — продолжала свой театр Эстелла. — Вы постоянно вместе.       Джеймс включился в этот спектакль довольно быстро. Подмигнул, а через секунду обхватил шею Эстеллы сгибом локтя, свободной рукой потрепав по макушке.       Смех полился ручьем, щекоча уши.       — Ты какая-то задумчивая, — озвучил Поттер, перестав теребить макушку Блэк. — Всё нормально? Или… домой хочешь?       Эстелла поежилась. Нет, домой совсем не хотелось. Джеймс говорил в привычной шуточной манере, но во взгляде читалось другое — он переживал.       Присев на диван, Эстелла улыбнулась ему.       — Нет, всё хорошо, — кивнула она. — Правда. У тебя замечательные родители.       Джеймс, словно машинально, сунул руку в волосы, криво усмехнувшись. А уже через секунду после этого странно дернулся, сделав вид, что поправляет брюки. Эстелла выгнула бровь.       — Всё нормально?       — Да, — пожал плечами парень, присаживаясь рядом. — Так… о чем ты думала? В комнате?       — О своей жизни немного, — хмыкнула Эстелла, а затем подняла на Поттера серые глаза. — У нас было… разное детство, Джим.       Она поставила кружку на столик и поджала колени к груди. Комната затихла. Где-то на втором этаже прошаркали кошачьи лапы, щёлкнули старые доски. Джеймс выжидал. Он знал, что если Эстелла начала — надо дать ей договорить.       — У меня дома всё всегда было про… статус. Порядок. Расчет. Слова, отточенные как реплики в пьесе, — она усмехнулась, но с горечью. — Никто никого не трогал просто так. Не хвалил просто так. И не спрашивал: «ты счастлива?». Это вообще не было темой для разговора. А здесь… всё по-другому. Тут. как дома.       Вот. Ты это сказала. Призналась в этом. Разве сложно?       Совсем нет.       Джеймс медленно отставил свою кружку и сел ближе. Его колено мягко коснулось её бедра.       — Никогда не поздно. Знаешь, что часто говорит моя мама?       Эстелла посмотрела на него — внимательно, пристально. Джеймс легко сжал её руку.       — Мы не виноваты в том, где началась наша история, но мы отвечаем за то, чем она закончится.       Эстелла долго молчала, уставившись в их переплетённые пальцы. Мягкие, тёплые.       Эти слова эхом разошлись в голове. Простая фраза, но как врезалась — будто крыльями по сердцу. Там, где было темно и тихо, как в подвале особняка Блэков, вдруг вспыхнул свет.       Маленький, но свой. Надёжный.       Она подумала: может, и правда можно? Не сразу, не резко, не драматично. А потихоньку. Сначала разрешить себе чашку какао на чужом диване. Потом — разговор без подколов. Потом — быть понятой. Принятой. Любимой, может быть, когда-нибудь.       Если бы кто-то сказал ей это ещё год назад, она бы злобно фыркнула. Но сейчас… сейчас всё было по-другому.       — Ну что ты там застряла? — вдруг отозвался Джеймс, легко потянув её за руку. — Пошли.       — Куда? — нахмурилась Эстелла, поднимаясь.       — Танцевать, — загадочно отозвался Поттер, подмигивая. — Вечер, между прочим, ещё молод. И фейерверки — тоже.       — Ты с ума сошёл, — выдохнула она, но уже смеялась.       — Да, ты только сейчас поняла? — Джеймс театрально всплеснул руками и распахнул дверь. — Добро пожаловать в мир очевидного!       Они вышли на улицу. Снег стал плотнее, искрился в свете фонарей, а в небе — точно по команде — раздался первый хлопок. Фейерверк взмыл в небо, взорвался красным, золотым, сине-зелёным. Эстелла запрокинула голову, и в этот момент Джеймс обнял её за талию.       — Поттер…       — Тс-с, — улыбнулся он. — Это танец. Можешь не делать вид, что не умеешь. Главное — не думать.       Под ногами хрустел снег. Вдали слышались крики соседей, смех, звон бокалов. Музыка — то ли из приоткрытого окна, то ли вообще в голове — вплелась в эту картину, как фон для чего-то важного. Нет, не торжественного. Просто… по-настоящему тёплого.       Эстелла позволила себе закрыть глаза.       Раз-два, раз-два.        Они кружились, медленно, неумело, но с какой-то детской уверенностью. На каждом повороте Джеймс смотрел на неё так, словно она — самое красивое, что он видел за всю зиму. А может, и за всю жизнь.       И Эстелла больше не пыталась убежать от этого чувства. Не пряталась за сарказм, не глушила себя рассудком. Просто стояла рядом с ним, под искрами фейерверков, с его рукой в своей — и чувствовала, как будто в груди медленно загорается что-то живое.       Именно здесь, именно с ним — ей не было страшно. И ей хотелось, чтобы остался именно он, даже если не будет других.