Глава 14 — Мотылек и пламя

Утреннее солнце заливало столовую сквозь высокие окна. Семейство собралось за завтраком. Вероника сидела, опустив взгляд в тарелку, почти не притрагиваясь к еде. Яичница с хамоном, ее любимое блюдо, сегодня казалась безвкусной. — Погода чудесная, — заметил Алехандро. — Весна в Севилье всегда прекрасна, но в этом году особенно. — Действительно, — кивнул отец. — В Монтельяно сейчас, должно быть, тоже все цветет. Оливковые деревья отлично перезимовали. В этом году урожай обещает быть отменным. Вероника, почти не слушала, все глубже погружаясь в воспоминания. Диего, спящий на садовой скамейке... Растрепанные волосы, пятна крови на рукаве... и слова: «Я думал о вас. Возможно, хотел увидеть вас... или услышать ваш голос». Говорил ли он искренне, или это просто красивые фразы, которыми знаменитый матадор привык обольщать женщин? Вероника вспомнила его глаза — темные, как ночное небо, и столь же непостижимые. В них мелькало что-то неуловимое — то ли нежность, то ли печаль, то ли тайна, которую он не готов был раскрыть. — Вероника! — голос матери, резкий, как щелчок бича, вернул ее к реальности. — Дон Алехандро спросил, хочешь ли ты пойти в театр. — В театр? — Вероника растерянно посмотрела на зятя. — Да, — улыбнулся тот. — Я как раз говорил, что сегодня в театре Сан-Фернандо дают «Норму» Беллини. Прекрасная опера. Я заказал ложу для всей семьи. — Здорово, правда, дочка? — оживился отец. — Давненько я не бывал на хорошем спектакле. — Я слышала, что примадонна, исполняющая партию Нормы, прибыла из Италии, — заметила Элена. — Что скажешь, Веро? Хочешь пойти? Вероника на мгновение задумалась. Провести вечер дома, осмыслить странное утреннее происшествие в саду, разобраться в своих чувствах? Или, напротив, пойти развеяться и позволить музыке и искусству вытеснить из головы назойливый образ матадора? — Конечно, я с удовольствием пойду, — наконец ответила она. Донья Консуэла благосклонно кивнула. — Превосходно. Театр — это отличный повод показать себя в обществе... и, возможно, познакомиться кое с кем подходящим. Вероника едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Кто о чем, а мать о женихах… После завтрака, когда все начали расходиться, Элена остановила Веронику в коридоре, мягко удержав за локоть. — Веро, — тихо сказала она, — ты какая-то необычная сегодня. Это из-за вчерашней встречи с матадором после мессы? — Что? Нет, конечно, — Вероника попыталась улыбнуться, но ощутила, что улыбка выходит деревянной. — Просто... весна, наверное, а весной я всегда немного рассеянна. Помнишь, как я уронила любимую мамину вазу, засмотревшись на первых ласточек? И потом мама две недели вспоминала об этом каждый день. Она сама не понимала, зачем говорит так много. Каждое лишнее слово только выдавало ее волнение. Элена пристально посмотрела на нее. В ее темных глазах, так похожих на материнские, читалась смесь подозрения и беспокойства. — Надеюсь, ты помнишь мои слова о людях вроде Диего Торреса, — после паузы сказала она. — Они живут в другом мире. Для них нет ничего серьезного в отношениях с женщинами нашего круга. Особенно... — ее пальцы сжались на локте Вероники, — с наивными девушками вроде тебя. Вероника мысленно сосчитала до трех, чтобы унять раздражение от того, что ее снова назвали «наивной». — Я помню, — ответила он. — Не беспокойся. Я просто восхищалась его выступлением на арене, только и всего. Элена кивнула, хотя в ее глазах по-прежнему читалось сомнение. — Хорошо. Тогда увидимся за обедом, — с усталой улыбкой сказала она. Когда ее фигура скрылась за поворотом, Вероника поспешила к себе и, закрыв дверь, привалилась к ней спиной, словно опасаясь погони. Черт, Элена читает ее как раскрытую книгу! Неужели сестра начала что-то подозревать? Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Подойдя к окну, невольно взглянула на заросший уголок сада, где утром обнаружила спящего Диего. Сейчас, в ярком свете дня, все это казалось нереальным. «Я хотел увидеть вас...» — эхом отдавалось в голове. Вероника вспомнила его глаза, когда он смотрел на нее, – то ли насмешливые, то ли полные невысказанной тоски. Вспомнила, как они пробирались через сад, прячась за кустами от Педро. В тот момент она чувствовала себя не младшей дочерью семейства Дуарте, а кем-то совершенно иным — отважной, решительной, способной на поступки, о которых раньше не могла и помыслить. Стук в дверь прозвучал как выстрел, заставив ее вздрогнуть. — Войдите. — Вероника поспешно пригладила волосы и отошла от окна. На пороге появилась Долорес, нянька малыша Карлоса. — Сеньорита, — шепнула она, оглянувшись через плечо, — мне поручили передать вам это... лично вам. Она вытащила из кармана передника небольшой, запечатанный воском конверт. — Кто… кто вам это дал? — спросила Вероника, не решаясь взять письмо, хотя внутри все затрепетало от предвкушения. — Молодой человек на улице. Он сказал, что это очень важно и просил передать лично в руки. Вероника протянула руку, пытаясь унять дрожь, и несмело взяла конверт. Бумага была плотной на ощупь, явно дорогой. — Благодарю вас, Долорес. Вы... никому не говорили об этом? — Нет, сеньорита. Никому. — Бесцветные губы служанки изогнулись в легкой улыбке, в которой Веронике почему-то почудилась насмешка. Когда нянька ушла, Вероника села на кровать, сжимая письмо в дрожащих пальцах, словно оно могло вспорхнуть и улететь. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось пульсацией в висках. Она осмотрела конверт. Никакой подписи, лишь ее имя, выведенное уверенным мужским почерком. А вместо фамильной печати — капля свечного воска, гладкая и безликая. Но Вероника почему-то сразу поняла от кого это послание. Подцепив ногтем край печати, она развернула письмо. «...С той минуты, как я увидел Вас на корриде, что-то изменилось в моей душе… Ваши глаза преследуют меня даже во сне… Я буду ждать Вас сегодня в полночь у той самой калитки...» Каждое слово отзывалось в ней сладкой, пульсирующей болью где-то под ребрами. Диего просил о встрече — тайной, полночной встрече! Не с блистательной Эленой, а с ней, с Вероникой, которую обычно не замечали в тени старшей сестры. Кровь бросилась ей в лицо, разливаясь жаром до самой шеи, а корсет внезапно стал слишком тесным, не давая дышать. — Это безумие! — прошептала она. — Абсолютное безумие! Письмо жгло ей пальцы как тлеющий уголек. Всего несколько строк, но какие последствия они могут иметь! Бесчестье, позор для семьи, крах надежд ее матери на удачный брак... Вероника лихорадочно размышляла, не стоит ли сжечь послание и забыть, что там было написано. Одно дело помочь матадору выбраться из сада — это можно объяснить желанием избежать скандала. Но тайная полночная встреча? Нет, это уже нечто совершенно иное. Снова развернув письмо, она перечитала каждое слово. «С той минуты, как я увидел Вас на корриде, что-то изменилось в моей душе…» Неужели это правда? Неужели незаметная Вероника Дуарте смогла произвести впечатление на человека, которому рукоплещет вся Севилья? Она поднесла послание к лицу и вдохнула тонкий аромат сандала, исходящий от бумаги. Голова кружилась от противоречивых мыслей. Пойти? Не пойти? Каждый вариант казался одновременно и невозможным, и неизбежным. Сердце билось как птица о прутья клетки. Вероника прижала ладони к горящим щекам, пытаясь призвать себя к благоразумию. «Подумай о последствиях!» — велела она себе. Скандал, испорченная репутация, разочарование родителей и сестры... Но все эти соображения уносил поток нахлынувших чувств. Не пойти на свидание означало обречь себя на вечные «что если». Так и не услышать слов, которые Диего хотел ей сказать. Так и не узнать, каково это — быть желанной тем, кого желают все женщины Севильи.   — Это безумие, — снова прошептала она, чувствуя, как от одной только мысли о встрече пересыхает во рту. Решение пришло внезапно, как волна, накрывшая с головой. Всю жизнь она следовала правилам, делала то, что от нее ожидали. Но сейчас ее сердце пело так громко, так неистово, что заглушало скрипучий голос разума, твердящий об осторожности и приличиях. Сегодня ночью она должна увидеть Диего. Должна, даже если завтра весь мир обрушится на нее. Она пойдет на эту встречу, и будь что будет. На смену лихорадочному волнению пришла холодная, собранная решимость. Теперь, когда цель ясна, остаются лишь препятствия, которые нужно преодолеть. Для начала хорошо бы избежать похода в театр. Вероника сосредоточилась на дыхании, как учил отец перед трудными уроками верховой езды. Вдох, выдох. Размеренно и спокойно. Она редко лгала — не из высоких моральных соображений, а просто потому, что в ее упорядоченной жизни не было особых поводов для обмана. Но сейчас придется солгать убедительно. И не только матери или отцу, но и проницательной Элене, которая, кажется, видит ее насквозь. Она подошла к зеркалу и критически оглядела себя. После секундного колебания взяла карандаш, растерла немного грифельной пыли на пальцах и нарисовала под глазами темные круги. Затем слегка припудрила губы, лишая их живого розового оттенка. Снова взглянув на свое отражение, она с удовлетворением отметила, что лицо приобрело нужный болезненный вид. Когда прозвенел колокольчик, созывающий семью на обед, Вероника глубоко вздохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и направилась вниз. — Выглядишь неважно, дочка, — заметил отец, когда она вошла в столовую. — Что-то случилось? Все взоры обратились к ней, и к горлу подступил ком. «Спокойно, — сказала она себе. — Они не умеют читать мысли». — Я... — она с усилием сглотнула. — Боюсь, что не смогу поехать сегодня в театр. У меня... болит и немного кружится голова. С самого утра. — Кружится голова? — прищурилась мать. — С чего бы это? У тебя всегда было отменное здоровье. — Это севильский воздух, — вмешался отец. — Жара, запахи, шум... Для Вероники все эти новые впечатления, должно быть, утомительны. Мы с ней всегда были деревенскими жителями, не так ли, дочка? Вероника благодарно улыбнулась ему. — В театре будет душно и полно народу, — продолжил он, — ей может стать хуже. Пусть отдыхает, а мы расскажем ей о спектакле во всех подробностях. — Но сегодня же «Норма»! — воскликнула донья Консуэла. — Лучшая опера сезона! Мы могли бы встретить там стольких достойных кабальеро! Подумай о своем будущем, Вероника. Вдруг там будет дон Хоакин де Сантильяна, а ведь он проявлял к тебе определенный интерес. Вероника поморщилась — отчасти от головной боли, которая действительно начала появляться от напряжения, отчасти от упоминания дона Хоакина. При одной только мысли о его волосах, напомаженных до жирного блеска, скошенном подбородке и самодовольной улыбке ее охватила тоска. — Мама, прошу тебя. Я просто не выдержу нескольких часов в душной ложе, где нужно сидеть прямо и улыбаться, — устало произнесла она и мысленно добавила: — «И притворяться, что мне есть дело до дона Хоакина». Элена, до этого молча наблюдавшая за ней, вдруг встала и подошла ближе. Вероника невольно задержала дыхание, когда ее лба осторожно коснулась прохладная ладонь. — Она действительно бледна. И лоб горячий. — Элена повернулась к Алехандро. — Дорогой, может, нам следует послать за доктором Мендесом? — Нет-нет, — поспешно возразила Вероника, опасаясь, что ее план обернется настоящим визитом врача. — Я просто переутомилась. До завтра все пройдет. Сестра внимательно посмотрела на нее, чуть прищурив глаза. — Что ж,  — сказала она. — Тогда пойдем, я провожу тебя в комнату. Велю Марии принести отвар ромашки и прохладный компресс. Возможно, к ужину тебе станет лучше. Донья Консуэла вздохнула с видом мученицы, но признала свое поражение. — Ладо, пусть отдыхает, — с явной неохотой сказала она. — Но ты должна беречь себя, Вероника. Для девушки на выданье непозволительно хворать в разгар сезона приемов и балов. Элена взяла Веронику под руку и повела к лестнице. Когда они оказались наверху, вдали от родительских глаз, она тихо спросила: — Веро, это действительно только головная боль? Или здесь замешано что-то другое... или кто-то другой? — О чем ты? — Вероника попыталась изобразить недоумение. — Я просто... плохо себя чувствую. Правда. Элена отступила на полшага, окидывая ее изучающим взглядом. — Не знаю, сестренка, — она покачала головой. — Но ты слишком изменилась с тех пор, как приехала в Севилью. И особенно... с того дня на корриде. Вероника невольно опустила глаза. — Ты ошибаешься, — пробормотала она, рассматривая мраморный узор на полу. — Наверное, мне и правда нужно больше времени, чтобы привыкнуть к городской жизни. В Монтельяно все было... проще. Последнее слово прозвучало горько даже для ее собственных ушей. Проще — но так бесцветно, так предсказуемо. Дни, сливающиеся в бесконечную череду одинаковых занятий, одинаковых разговоров, одинаковых лиц... Элена вдруг приблизилась и чмокнула ее в лоб. — Что бы ни случилось, Веро, я на твоей стороне, — с нежностью сказала она. — Просто помни, что я рядом. Всегда. Эти слова прозвучали одновременно как обещание поддержки и как мягкое предупреждение. Элена будто говорила: «Я вижу, что ты стоишь на краю пропасти. И хотя я не могу тебя остановить, я подстрахую, если ты упадешь». Сестра развернулась и, шелестя кринолином, направилась вниз. Оставшись одна, Вероника облегченно вздохнула. Первое препятствие позади, хотя осадок тревоги и вины остался. Неужели Элена догадывается о ее тайне? И если так, то почему не остановила, не предостерегла более настойчиво? Теперь нужно дождаться, пока семья уедет в театр. Вероника вернулась в свою комнату, закрыла дверь и опустилась на кровать, чувствуя странную смесь облегчения и пьянящего возбуждения. Сегодня ночью она переступит черту, которая отделяет ее прежнюю жизнь от чего-то нового, неизведанного, прекрасного. Когда за окнами раздался звук отъезжающей кареты, Вероника посмотрела на часы. Почти восемь. Представление начнется в девять и продлится где-то до полуночи. С учетом светских бесед после спектакля и обратной дороги, семья вернется не раньше половины первого. Для встречи с Диего у нее будет где-то полчаса. До назначенного времени оставалось еще четыре часа мучительного ожидания. Она беспокойно ходила по комнате, то садясь за туалетный столик и рассматривая свое отражение, то подходя к окну. Каждый звук заставлял ее вздрагивать. Сердце то замирало от страха, то трепетало в предвкушении встречи. Каждые несколько минут Вероника смотрела на часы, но стрелки словно остановились. Для развлечения она попробовала читать «Дон Кихота», любимую книгу детства. Однако строчки расплывались перед глазами, а рыцарь печального образа в ее воображении почему-то приобретал черты Диего в расшитом золотом «костюме огней». Наконец, спусти целую вечность, часы показали без четверти двенадцать. Вероника осторожно приоткрыла дверь и прислушалась. В доме царила тишина — большинство слуг уже спали. Накинув на плечи шаль, Вероника зажгла небольшую свечу в подсвечнике и вышла из комнаты. Она двинулась по коридору, стараясь избегать скрипящих половиц. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук разносится по всему особняку. Но страх быть застигнутой врасплох меркнул перед сладким предвкушением встречи. Оказавшись на первом этаже, она вдруг замерла, услышав шаги. Притаившись за портьерой, Вероника увидела Долорес, которая шла, настороженно озираясь по сторонам. Нянька остановилась, прислушалась, затем резко обернулась, будто почувствовав чье-то присутствие. Вероника затаила дыхание. Неужели нянька что-то подозревает? Но здравый смысл подсказывал: она просто выполняет вечерний обход, проверяя безопасность дома, как учат всех добросовестных слуг. Как только Долорес скрылась из вида, Вероника, подобрав юбки, чтобы не шуршали по полу, проскользнула к двери в сад. Ночной воздух был напоен ароматом цветов. Вероника на мгновение остановилась, прикрывая свечу ладонью от легкого ветерка, и пытаясь утихомирить сердце, готовое выпрыгнуть из груди. «Еще не поздно передумать, — прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на голос матери. — Ты еще можешь уйти. Вернуться в свою комнату. Сделать вид, что ничего не было — ни письма, ни этих новых, непонятных чувств...» Но ноги, словно обретя собственную волю, уже несли ее к тайной калитке. Каждый шаг отдавался тихим хрустом гравия под подошвами, каждый вдох приносил новую волну ароматов южной ночи. Проходя мимо фонтана, где каменная нимфа изливала воду из кувшина, Вероника вздрогнула, когда какая-то птица — возможно, соловей — вспорхнула с ветки с резким шорохом крыльев. Сердце на мгновение замерло, затем заколотилось с удвоенной силой. «Спокойно, — приказала она себе. — Это всего лишь птичка». «То соловей — певец любви...» Откуда пришли эти слова? Из какой-то пьесы? Вероника не помнила. В голове клубился хаос, мысли крутились в бешеном вихре, не давая ухватиться ни за одну из них. Наконец она достигла калитки, скрытой в густой зелени плюща. Остановилась, комкая складки шали в дрожащих пальцах и не решаясь сделать последний шаг. Что если Диего не придет? Или, еще страшнее — что если он придет?