Глава 15 — Фальшь и откровение

Вероника стояла у калитки, сжимая в дрожащих пальцах догорающую свечу. Плющ, густо увивающий стену, шелестел на ночном ветру, и в этом шепоте ей слышались упреки матери, предостережения Элены, осуждение всего света. «Господи, что я творю? — металась в голове паническая мысль. — Это же чистое безумие! Приличные девушки не встречаются с мужчинами по ночам, тем более с такими, как Диего Торрес...» Над Севильей прокатился колокольный звон Хиральды — двенадцать мерных ударов, каждый из которых эхом отдавался в груди. Отголоски растворились в воздухе, и вновь воцарилась тишина. Из-за калитки не доносилось ни звука. «Он передумал, — с болезненным облегчением подумала Вероника. — Конечно, передумал. Зачем знаменитому матадору связываться с провинциалкой? У него наверняка есть дела поважней...» Но тут за дверцей раздались осторожные шаги, а затем — легкий стук костяшек пальцев по дереву. Вероника задохнулась от смеси ужаса и восторга. Он пришел! Действительно пришел! Зажмурившись, она вдохнула сладкий ночной воздух и решительно потянулась к засову. Дрожащими пальцами приоткрыла калитку, и Диего ступил в сад. В его движениях Веронике почудилась вальяжность ловеласа, привыкшего к легким победам. — Сеньорита, я счастлив, что вы пришли, — вкрадчиво произнес он. — Боялся, вы сочтете мое письмо слишком дерзким. Думал, что такая прекрасная дама не снизойдет до встречи с простым тореро. Шагнув ближе, он с показной галантностью взял ее руку и поднес к губам. Поцелуй был безупречно учтивым — словно отрепетированным. Все это заставило Веронику насторожиться. Эта поза, эти жесты, эти слова — будто он играл роль. Она вспомнила другого Диего, того, которого встретила утром в саду: растрепанного, смущенного, уязвимого. Тогда он не притворялся, не обольщал — просто был собой. — Да, сеньор Торрес, — ответила она, пытаясь звучать строго, как подобает благовоспитанной девице. — Это очень дерзко с вашей стороны, приглашать меня на тайное свидание. Диего театральным жестом протянул ей руку. — Позвольте увести вас в более укромное место, прекрасная сеньорита, — произнес он тоном, который должен был звучать соблазнительно. — Здесь нас могут увидеть из окна. После секундного колебания Вероника вложила свою ладонь в его. От прикосновения его пальцев по руке прошла волна приятного жара, но наигранность в его голосе вызывала странное разочарование. Он мягко увлек ее в тень оливы, где их не могли бы заметить из окон особняка. Осторожно взял у нее подсвечник и поставил на развилку ветвей. В неверном свете колеблющегося огонька его лицо казалось загадочным — то выступали из тьмы резкие скулы и сильная линия подбородка, то исчезали в тенях, оставляя лишь блеск темных глаз. — Я не знал, придете ли вы, — произнес Диего, не отпуская ее руки, и в его голосе звучала та же вкрадчивая нотка. — Но я должен был увидеть вас снова. Встретив вас... я не мог думать ни о чем другом. Ваш чарующий образ завладел всеми моими помыслами, лишив меня покоя и сна. Последняя фраза прозвучала особенно напыщенно, и Вероника поморщилась. Утром в саду он говорил совсем по-другому — проще, честнее. — Почему именно я? — спросила она, собрав всю свою храбрость и подняв глаза, чтобы встретиться с его взглядом. — В вашей жизни, должно быть, много женщин, куда более красивых и искушенных... — Да, — перебил он, и его прямота на мгновение показалась искренней. — Были женщины. Я не святой, не монах, и не стану лгать о своем прошлом. Но... — он сделал паузу, будто подбирая слова, и его голос вновь обрел театральность, — никогда прежде я не встречал столь прекрасного и чистого создания. Вы как утренняя роса на лепестках роз, как сияние звезды в холодной ночи... Вероника нервно дернула плечом. Создание? Роса на лепестках? Неужели он действительно полагает, что такие банальности могут ее тронуть? Вспомнился его простой, сбивчивый рассказ утром о том, как он думал о ней, хотел услышать ее голос — в тех словах была живая правда, а в этих... — Вы всегда так говорите с дамами? — неожиданно резко спросила она. — Эти комплименты... они звучат так, будто вы заучили их наизусть. Диего растерялся — лишь на мгновение, но Вероника успела это заметить. Маска обольстителя дрогнула, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на смущение. — Я... — он осекся. — Что вы имеете в виду? — Сегодня утром вы были другим, — сказала Вероника, не отводя от него взгляда. — Настоящим. А сейчас... сейчас вы как будто играете роль. Диего отступил на шаг, и на его лице промелькнула гримаса — раздражения или… боли? — Вы ошибаетесь, сеньорита. Я... — Нет, не ошибаюсь, — оборвала его Вероника, удивляясь собственной смелости. — Утром вы были просто человеком, который нуждался в помощи. Вы не пытались произвести впечатление, не говорили заученных фраз. Вы были... живым. Повисло неловкое молчание. Диего стоял, потирая пальцами переносицу, а Вероника ждала, что он ответит. — Значит, вам не нравятся комплименты? — наконец произнес он. — Большинство женщин млеют от подобных слов. — Я не большинство, — отрезала Вероника. — И мне не нужны красивые слова, которые вы говорили другим. Лучше расскажите о себе. О настоящем Диего Торресе, а не о персонаже, которого вы играете на публике. Диего долго смотрел на нее, и постепенно что-то в его изменилось в его лице. Наигранное очарование исчезло, уступив место чему-то более глубокому и уязвимому. — Настоящем? — горько усмехнулся он. — Боюсь, сеньорита, настоящий Диего Торрес вам не понравится. Он не так романтичен, как герой ваших девичьих грез. — Позвольте мне самой решить, что мне понравится, а что нет, — сказала Вероника с неожиданной для себя твердостью. Диего отступил к стволу оливкового дерева и прислонился к нему спиной, словно нуждаясь в опоре. Пляшущий огонек свечи рисовал причудливые узоры на его лице, и Вероника вдруг увидела не самоуверенного матадора, а усталого мужчину, который слишком долго носил маску. — Настоящий Диего Торрес? — он стянул с головы шляпу и провел рукой по волосам, нарушая их безупречную укладку. — Я родился в нищете, сеньорита. В деревне Гинес, пропахшей навозом и по́том. Мой отец был простым погонщиком быков. Его голос стал тише, лишился всякой наигранности. — Он работал с утра до ночи, и никогда не говорил красивых слов. Но каждое утро, перед уходом, целовал маму в лоб. — Диего замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел перед собой картины прошлого. — Он погиб, когда мне едва стукнуло двенадцать. Бык-производитель проломил ему грудь. — Господи, — выдохнула Вероника. — Вы же были еще ребенком... Как вы это пережили? — Детство закончилось в тот же день, — просто сказал Диего. — Когда ты остаешься единственным мужчиной в семье, выбора особого нет. Вероника вдруг остро ощутила пропасть между их мирами. Ее детство прошло в безопасности родительского дома, где самым страшным было неодобрение матери, а его — в нищете и тяжелом труде. — Моя мать до сих пор живет в Гинесе — простая, работящая женщина, — продолжил Диего. — Она никогда не видела меня на арене. Говорит, ее сердце не выдержит этого зрелища. Боится, что со мной случится то же, что и с отцом. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видя перед собой не ночной сад в Севилье, а пыльную деревенскую улицу, скромный домик и ждущую у порога мать. — У меня есть младшая сестра, Кармен, — тише добавил он. — Она всегда была слабенькой, но веселой. А прошлой зимой... Его голос сорвался как перетянутая гитарная струна. — Что с ней случилось? — мягко спросила Вероника. — Чахотка, — почти шепотом произнес Диего. — Сначала покашливала, думали — простыла. А потом кровью пошла... — Он сжал кулаки. — Пришлось везти ее к лучшим докторам, в санаторий в горах Сьерра-Невада. Потратил все, что успел накопить, и даже больше… — Больше? — Я влез в долги, — с печальной усмешкой признался он. — Крупные долги. Ростовщик Эспиноза — не самый терпеливый человек в Севилье. Деньги дает, но требует вдвое больше назад. А если вовремя не отдашь... что ж, у него есть люди, которые умеют убеждать. — Но вы же знаменитый матадор... — удивилась Вероника. — Разве ваши выступления не приносят достаточно денег? Диего горько усмехнулся и покачал головой. — Репутация матадора и его реальный доход — совершенно разные вещи, сеньорита. На свой гонорар я должен содержать всю квадрилью — пикадоров, бандерильеро, помощника... А еще отдай долю импресарио, заплати за постой… Каждый костюм стоит целое состояние — шелк, золотое шитье… А ведь их нужно несколько. Бык-то не станет аккуратничать с вышивкой, да и публике разнообразие подавай. А еще я должен помогать матери, платить за лечение Кармен... Он замолчал, глядя на свои руки, и Вероника тоже бросила на них невольный взгляд. Сильные, смуглые, с выступающими венами, так не похожие на холеные руки аристократов… — И это еще не все, — добавил Диего. — Даже вне арены я не могу позволить себе выглядеть обычным человеком. От меня ждут, что я буду одеваться с иголочки, останавливаться в роскошных гостиницах, появляться на приемах у знати. Люди платят деньги не только за бой с быком — они покупают легенду. А легенда должна жить красиво. Он посмотрел на нее. — Если завтра меня увидят в потрепанной одежде или на хромой кляче, послезавтра газеты напишут, что Диего Торрес на мели. И мне перестанут предлагать контракты. Вероника молчала, впервые понимая, какую цену приходится платить за славу. Она видела только блестящую сторону — сверкающий костюм, восторженные крики толпы. А за кулисами скрывалась невидимая тюрьма, где каждый жест, каждая трата должны соответствовать ожиданиям других. — А еще матадор обязан быть щедрым, — добавил Диего. — Если я не угощу поклонников после корриды, не оставлю королевские чаевые, меня сочтут неудачником или скупцом. Репутация в моем мире — все. Чтобы выглядеть богатым, я трачу все, что зарабатываю. А иногда — и больше того. Он произнес эти слова без самолюбования или жалости к себе — просто констатируя факты. — А еще как на грех, прошлой весной в Ронде я получил травму. Пришлось пропустить почти весь сезон. Три месяца без заработка, без выступлений, а долги росли, как грибы после дождя. Вероника невольно придвинулась ближе. — Вы получили травму? Что случилось? Расскажите. — Бык по кличке Фуриосо. Миурской породы, очень опасный. Я хотел щегольнуть перед публикой, выполнить сложный прием... — он покачал головой. — Все из-за проклятой гордыни. Просчитался всего на полшага, но этого хватило... Вероника затаила дыхание, чувствуя, как под одежду пробирается ночная прохлада. — Рог вошел сюда, — Диего коснулся бедра. — Зацепил артерию, порвал сухожилие. Кровищи было... Но быка-то я все равно уложил! Правда, сразу после этого потерял сознание прямо на песке. Его голос стал тише: — Потом была лихорадка. Врачи головами качали — выживу ли, а если выживу, то смогу ли ходить без палки. Не то что снова на арене выступать… Как видите, выжил. — Господи... — выдохнула Вероника. — И вы все-таки вернулись на арену? После такого? Диего поднял на нее взгляд, и в полумраке его глаза казались бездонными, как ночное андалузское небо. — А куда деваться? — со спокойной обреченностью ответил он. — Все тореро танцуют со смертью. Каждый выход может стать последним, и мы это принимаем, шагая навстречу быку. Его голос обрел силу, в нем зазвучала гордость: — Для меня коррида никогда не была поиском острых ощущений или способом покрасоваться перед дамами. Нет, сеньорита. Для меня арена — это призвание. Мой крест и благословение одновременно. Он оттолкнулся от ствола дерева и выпрямился во весь рост, расправляя плечи. Вероника невольно залюбовалась его статной фигурой. — Но как же вы стали матадором? — спросила она. — Я мечтал о корриде с самого детства. Когда отец был жив, он иногда брал меня на представления в Севилье. Я таращился на матадоров широко раскрытыми глазами и знал — вот кем я хочу стать. Его лицо озарилось воспоминаниями. — Отец посмеивался, но добродушно. «Сперва научись управляться с телятами, а потом мечтай о быках», — говорил он. Да вот только когда его не стало, мне пришлось и с телятами управляться, и стать кормильцем семьи. Диего на мгновение замолчал, и по его лицу пробежала тень. — Я пошел работать в местную ганадерию — чистил стойла, таскал воду, ухаживал за скотом… Платили гроши, едва хватало, чтобы мать и сестра не голодали. Но зато когда начиналось тентадеро, я забывал про навоз и нищету.  — Тентадеро? — Испытание телят и молодых коров. Видите ли, храбрость быку передается от матери. Поэтому нужно проверять каждую корову — годится ли она на то, чтобы рожать будущих героев арены. Мы выпускали корову в загон и работали с ней с капоте и мулетой, как на настоящей корриде. Порой это было даже сложнее, чем на арене с быком. — Почему? — Бык на арене видит человека с плащом впервые в жизни — это священное правило корриды. Поэтому он бросается на плащ, а не на человека. А корова в ганадерии — совсем другое дело. Понимаете, с ними не только испытания проводят, но и новичков тренируют. Диего усмехнулся. — После нескольких тренировок корова уже знает все наши хитрости. Раз попробовала, другой — и понимает, что плащ — обман. Начинает бросаться не на плащ, а на человека. Он покачал головой. — И вот я возомнил, что если с хитрыми коровами справляюсь, то быка на арене возьму на раз-два! Каждый день мечтал, как выхожу на Маэстрансу, толпа ревет, золотая чакетилья на плечах... Его лицо просветлело, стало почти мальчишеским. — В пятнадцать лет я решил, что готов. В Севилье как раз выступал знаменитый матадор «Эль Капа», и я... Тайком пробрался на Маэстрансу. Спрятался за барьером до начала корриды, а когда выпустили первого быка... — Вы что, выбежали на арену? — ахнула Вероника. — С красной тряпкой в руках, — усмехнулся он. — Всю Севилью собирался поразить своим мастерством. Даже успел показать пару пассов — совсем не плохих, между прочим. Ну а потом бык поднял меня на рога. Вероника ощутила, как кровь отлила от лица. — Господи... Вы же могли погибнуть! — Как видите, все еще жив, — в темноте сверкнули белые зубы. — Повезло, что бык не вспорол мне брюхо, а лишь подбросил как тюк соломы. Меня спасла квадрилья «Эль Капы». Они отвлекли быка, пока я валялся на песке, пытаясь понять, где верх, а где низ. Он потер щеку, улыбаясь. — «Эль Капа» лично выволок меня за ухо с арены и надавал тумаков. «Либо ты самый безрассудный щенок в Андалусии, либо рожден для корриды, — говорит. — А может, и то, и другое». Диего стал серьезнее. — Я молил его взять меня в квадрилью. Валялся в ногах, божился, что стану лучшим бандерильеро в Испании. Он сначала не хотел, но потом поставил условие: я должен научиться читать и писать. «Безграмотный тореро — позор профессии», — сказал он. Его голос наполнился глубокой признательностью. — Так я в пятнадцать лет я ступил на арену — сначала как помощник, потом как бандерильеро. «Эль Капа» был строгим, но справедливым. Всему научил, что знал. Стал мне как второй отец... Диего внезапно осекся, словно пожалев, что рассказал так много, и нервным жестом одернул на себе куртку. — Простите, сеньорита Вероника, — формальным тоном произнес он. — Я... совсем забылся. Не стоило обременять такую утонченную даму, как вы, своими... проблемами. Вероника ощутила, как что-то драгоценное ускользает, растворяется в ночи. Тот настоящий Диего, который только что доверил ей свое прошлое, — исчезал на ее глазах, уступая место вежливому чужаку. — Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более подходящем, — с деланной любезностью продолжил он. — О музыке, о поэзии, о звездах, наконец... О чем угодно, что может заинтересовать такую образованную сеньориту. Каждое его слово, пропитанное фальшивой галантностью, резало острее клинка. Он снова превращался в того напыщенного соблазнителя, каким явился перед ней в самом начале. Но что-то внутри Вероники — та новая, смелая часть ее души, которая пробудилась здесь, в Севилье, яростно восстала против происходящего. — Нет! — вырвалось у нее с такой силой, что Диего вздрогнул. Она шагнула к нему, и ее рука сама собой потянулась к его запястью. — Нет, — повторила она. — Не смейте! Не смейте опять надевать эту маску! Диего замер, глядя на ее пальцы на своей руке, словно не веря, что она осмелилась коснуться его. — Мне не нужны разговоры о звездах или стихах, — ее голос дрожал от волнения. — Мне не нужны ваши светские любезности. Я... — она сделала глубокий вдох, собирая всю свою храбрость. — Мне нужен тот человек, который только что рассказывал мне о своем отце. О сестре. О том, как он боролся за свою мечту. Мне нужен настоящий Диего Торрес. Не тот, кем вы пытаетесь притворяться. Между ними повисла тишина. Диего смотрел на нее так, словно впервые увидел. В его темных глазах боролись удивление, страх и что-то еще — то, что заставляло сердце биться быстрей. — Вы... — начал он, — вы не понимаете, что говорите. Этот человек... тот, настоящий... он не из вашего мира. Он грубый, он... — Он живой, — перебила его Вероника. — Он настоящий. А это — единственное, что имеет значение. Диего закрыл глаза, будто ее слова причиняли ему физическую боль. — Вероника... — прошептал он, впервые обращаясь к ней без церемонного «сеньорита». — Боже, что вы делаете со мной… Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы дрожали. — Я знаю, что между нами пропасть, — его голос стал хриплым. — Знаю, что это безумие. Но когда я с вами... когда смотрю в ваши глаза... Он не закончил фразу. Вместо этого наклонился к ней — медленно, давая время отстраниться, если она пожелает — и коснулся губами ее губ. Сначала робко, невесомо, будто ступая на хрупкий лед. Но когда Вероника неумело ответила на поцелуй, что-то внутри Диего словно с цепи сорвалось. Его губы стали настойчивее. Руки крепче сжали талию, с отчаянной силой притягивая ее к себе. Огонь, вспыхнувший от его поцелуя, разлился по всему телу. Заструился вниз по шее, по груди и животу, достигая самых потаенных, неизведанных глубин ее существа. Вероника никогда не подозревала, что способна на подобные ощущения, что в ней дремлет такая жгучая страсть. Запах Диего окутывал ее, как теплый туман. Благородный сандал смешивался с чем-то диким, мужским — ароматом кожи, пропитанной солнцем и ветром андалузских равнин. Вероника не могла им надышаться, прижималась все ближе, растворяясь в этом поцелуе без остатка. Забыв обо всем, она обвивала руками шею Диего. Чувствовала под пальцами упругие завитки волос, собранных в священную косичку матадора — колету. Это прикосновение казалось невероятно интимным. Словно она касалась не просто волос, а самой его сущности, того, что делало его тем, кем он был. Время замерло, исчезли границы между их телами и душами. Не было больше сеньориты из Монтельяно и знаменитого матадора — были только мужчина и женщина, нашедшие то, что искали всю жизнь. Когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь и дрожа, Диего прижался лбом к ее лбу, не выпуская из объятий. — Святая Дева... — выдохнул он. — Что вы делаете со мной, Вероника? Что вы пробуждаете во мне… Вероника не могла говорить. Слова казались пустыми, бессмысленными. Как объяснить то, что творилось в ее душе? Она чувствовала себя преображенной, словно гусеница, у которой вдруг выросли крылья. Будто до этой минуты жила в темноте, а сейчас увидела мир — яркий, полный красок и звуков. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Ощутила тепло его кожи, шершавую щетину на подбородке — такую грубую, такую настоящую, такую мужскую... Кончиками пальцев обвела линию скулы, коснулась уголка рта, все еще не веря, что имеет право на такую близость. Диего закрыл глаза, подставляясь ее прикосновениям, словно кот солнечным лучам. В свете свечи его лицо казалось мужественным и уязвимым одновременно. Лицо воина, который сражался со смертью перед тысячной толпой, но сейчас трепетал от прикосновения девичьих пальцев. — Если это сон, — прошептала Вероника, — то я не хочу просыпаться. Он открыл глаза и улыбнулся. Не той самоуверенной усмешкой покорителя женских сердец. По-другому. Нежно, почти по-мальчишески. Словно не веря в чудо, которое сейчас произошло. Ее рука все еще лежала на его щеке. Диего накрыл ее ладонь своей и прижался к ее пальцам губами. Этот жест, такой целомудренный после страстного поцелуя, тронул Веронику почти до слез. — Моя прекрасная, храбрая Вероника, — прошептал он, обжигая кожу горячим дыханием. — Моя звезда в непроглядной ночи... Внезапно с улицы донеслись скрип колес и цокот копыт, эхом отдающиеся в ночной тишине. Диего и Вероника отпрянули друг от друга так резко, словно между ними вспыхнул огонь. — Боже! — пробормотала Вероника. — Это, должно быть, мои возвращаются из театра! Если они увидят... Звуки подъезжающей кареты становились все громче. Безжалостная реальность стальными когтями врывалась в их тайный мир. — Вам нужно идти, — отрывисто сказал Диего. — Быстрее! Но когда она уже повернулась, готовая броситься прочь, он схватил ее за руку. — Нет! — почти стоном вырвалось у него. — Подождите! Я... мне нужно... Его пальцы чуть ли не до боли впивались в запястье, но эта боль была сладкой, как последний глоток воды в пустыне. — Я должен увидеть вас снова, — задыхаясь, проговорил он. — Завтра... здесь… нет, не здесь... В понедельник! Апрельская ярмарка! Вы сможете прийти? — Я... я не знаю! — Вероника с ужасом слышала, как карета остановилась и скрипнули тяжелые створки ворот. — Не знаю, как... где... — Часовня Святой Анны, — быстро прошептал Диего, притягивая ее ближе. — Рядом с ярмаркой. В восемь вечера. Если не придете... — его голос дрогнул, — я пойму. Но клянусь всеми святыми, я буду ждать. Он поднес ее руку к губам и поцеловал — не с галантной учтивостью, а с отчаянной страстью, словно боролся с желанием никогда ее не отпускать. — Идите! — хрипло выдохнул он, разжимая пальцы. — Ради всего святого, идите сейчас же! Развернувшись, он скользнул через приоткрытую калитку, растворяясь в ночных тенях. Вероника торопливо задвинула засов, словно отрезая себя от искушения броситься следом, и побежала к дому. Пробегая мимо фонтана, Вероника вдруг замерла. Затылок кольнуло холодным предчувствием. Кто-то наблюдает за ней! Она осмотрелась, вглядываясь в тени, но никого не увидела. Лишь ветер шевелил листву, и в кронах мелькали причудливые узоры лунного света. «Это всего лишь воображение», — сказала она себе. Но тревога не отпускала. И даже проскользнув в дом через боковую дверь и забравшись в постель, Вероника смутно подозревала: то, что случилось в саду, не осталось секретом. Кто-то все видел. Кто-то знал.