Глава 16 — Между Сциллой и Харибдой

Солнечный луч, проникающий сквозь тонкие шторы, резанул Диего по глазам. Он поморщился и, чертыхнувшись, перевернулся на другой бок. Не помогло. Сон уже растворился, оставив лишь головную боль. Диего уставился на потолочную лепнину, знакомую до тошноты. Сколько раз он просыпался здесь — перед триумфами и после провалов. В этих стенах он праздновал победы над самыми свирепыми быками Севильи и зализывал раны поражений. Но сегодняшнее утро было иным. Он поднял руку и коснулся губ, словно ощущая на них призрачное тепло поцелуя. Вероника... Имя прозвучало в мыслях как мелодия, и что-то дрогнуло и сжалось в груди. — Ну ты и болван! — пробормотал Диего, резко садясь на кровати и потирая ладонями виски. Свидание у калитки должно было стать очередным шагом в его плане. Холодным, расчетливым шагом к главной цели — Элене. Очаровать наивную провинциалку, влюбить ее в себя, вызвать ревность старшей сестры. А вместо этого... Диего встал и подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел чужак — со взъерошенными волосами и воспаленными глазами, в которых блестело отчаяние. — Вместо этого ты раскис и начал исповедоваться ей, как проститутка священнику, — презрительно бросил он. — Разнылся о долгах, о сестре, почти раскрыл весь свой жалкий план... Блестяще, Торрес! Не смог сыграть уверенного героя для провинциалки, которая, черт возьми, впервые вылезла из своего курятника. Почему? Что в этой девчонке с веснушками заставило его раскрыться? Диего взглянул на свою правую руку. Рана от острой пики, полученная во время той идиотской вылазки, покрылась бурой коростой. Он провел пальцем по краю пореза, ощущая легкую боль. — Великий тореро, — усмехнулся он. — Хватает быка за рога перед тысячной толпой, а потом распарывает руку о забор, как зеленый юнец, пробравшийся к своей первой женщине. Героический подвиг! Представляю заголовки: «Знаменитый Диего Торрес повержен в неравном бою с садовой оградой!» Досадуя на себя, он резко отвернулся от зеркала и начал одеваться. — Сеньор Торрес? — послышалось снаружи. — Вам письмо. Отворив дверь, Диего взял конверт из рук Мигеля, пытаясь сохранить вежливое выражение лица. Хозяин замешкался. — Вы сегодня... выглядите бодрее, сеньор Торрес, — осторожно заметил он. — Лучше, чем вчера, да? — усмехнулся Диего. — Когда я ввалился сюда пьяный и грязный, как последний бродяга? — Даже величайшим позволены маленькие слабости, сеньор. После того, как за хозяином закрылась дверь, Диего бросил письмо на комод и вышел на балкон. Перед ним раскинулась утренняя Севилья. Город, где он одновременно был и богом для ревущих трибун, и дрессированной обезьяной для напыщенных аристократов. Ему вспомнилось, как Вероника смотрела на него вчера. В ее взгляде не было ни липкой смеси похоти и восторга его поклонниц, ни холодного расчета Мерседес, ни снисходительного любопытства Элены. Она видела в нем просто Диего — не героя, не злодея, а обычного человека. И целовала именно его, настоящего, со всеми проблемами и долгами. А он... он собирается использовать эту искренность как приманку для ее сестры. — Ну и сволочь же ты! — пробормотал он. Пальцы невольно коснулись губ. Этот поцелуй... Впервые за долгие годы что-то настоящее, как родниковая вода после отравленного вина — прозрачное, чистое, без горького привкуса обмана. — Соберись, Торрес! — велел он себе. — Не время для сантиментов. Вернувшись в комнату, он взял письмо, которое передал Мигель. Даже не вскрывая конверт, понял кто отправитель: от бумаги исходил тонкий запах фиалок. Мерседес. Его «покровительница». Та, кто держит поводок. Внутри обнаружилась лаконичная записка: «Жду немедленно. Голубой павильон в восточном саду. М.» Восемь слов, каждое — как удар кнута. Мерседес недовольна. Видимо, ее шпионы уже доложили о свидании с Вероникой. Диего смял записку и швырнул ее в угол, борясь с желанием плюнуть на все и исчезнуть из города навсегда. Но бежать было некуда — долг кровопийце Эспинозе и болезнь Кармен сковывали крепче любых кандалов. Натянув куртку, он вышел из номера. Улица встретила его ослепительным солнцем. День обещал быть жарким — ни облачка в бездонной синеве. «Как странно устроен мир», — думал Диего, шагая по мостовой. На арене он кумир, чье имя скандируют тысячи глоток. В те мгновения, когда он играет с быком, рисуя в воздухе смертельно прекрасные вероники — он поднимается выше самых родовитых грандов Испании. А потом трибуны пустеют, и наступает иная реальность. Реальность, где Диего Торрес — сын нищего погонщика быков из забытой Богом деревушки. Где надушенные аристократы могут похлопать его по плечу, как хозяин треплет собаку, но никогда не пригласят в свой дом как равного — разве что в качестве развлечения для гостей. Реальность, где такие, как Мерседес, могут использовать его в своих играх, зная, что у матадора Торреса слишком много долгов и слишком мало связей, чтобы сказать «нет». Диего тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Он уже стоял перед коваными воротами особняка де Монтеверде. Два лакея молча поклонились и распахнули калитку. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах младшего Диего уловил ту смесь презрения и любопытства, с которой слуги всегда смотрели на него — как на выскочку, допущенного к господскому столу. Он глубоко вздохнул и расправил плечи, будто перед выходом на арену. Пришло время очередного боя. Только противник на этот раз куда опаснее быка. Голубой павильон в восточной части сада — шедевр мавританского стиля с мозаикой и ажурными арками — напоминал красивую западню. Молчаливый слуга проводил его внутрь и исчез, беззвучно прикрыв за собой дверь. Мерседес возлежала на оттоманке, обложенная шелковыми подушками, как Шахерезада из «Тысячи и одной ночи». — А-а-а, наконец-то, наша блуждающая звезда арены, — протянула она, не поднимаясь и не протягивая руки. — Ты все-таки решил почтить меня своим присутствием. Желчь подступила к горлу, но Диего проглотил ее вместе с ругательствами, готовыми сорваться с языка. — Вы желали меня видеть, донья Мерседес? — сухо спросил он. — Желала ли? — Грациозно поднявшись, Мерседес скользнула к столику с напитками. — О да, наверное, желала. — Она налила себе вина из хрустального графина, демонстративно игнорируя пустой бокал рядом. — Тебе не предлагаю. Думаю, ты еще не отошел от своих... ночных похождений. Диего почувствовал, как напряглась челюсть, но глаз не отвел — слишком часто смотрел в налитые кровью глаза быков, чтобы бояться женского взгляда. — Боюсь, не понимаю, о чем вы, донья Мерседес, — с ледяной вежливостью произнес он. Она тихо рассмеялась, возвращаясь на оттоманку с бокалом в руке. — Брось эти игры, Диего. У меня глаза и уши повсюду. Особенно в доме моего бывшего жениха. — Она сделала глоток и облизнулась как сытая кошка. — Неужели ты думал, что твоя... встреча в саду останется незамеченной? Диего молчал, чувствуя, как закипает внутри. Свидание с Вероникой, их разговор, поцелуй, который он до сих пор ощущал на губах — все было подсмотрено, подслушано и преподнесено Мерседес на серебряном блюде. — Рада видеть, что ты делаешь успехи с младшей сестрой, — продолжила она. — Очень трогательная сцена. Особенно мне понравился душещипательный рассказ про больную сестру и жестокого ростовщика. Какая... проникновенная история. — Я действую по плану, — холодно отрезал Диего. — Да неужели? — она изогнула бровь. — Тогда напомни-ка мне, кто твоя настоящая цель? Элена, так? Провинциальная замарашка, которую удачный брак вознес в высшее общество. — Младшая сестра — ключ к старшей, — парировал Диего. — Ревность — сильное оружие. Особенно между сестрами. — Ах, вот как? — Мерседес отставила бокал. — А я уж было подумала, что великий покоритель женских сердец попался в сети этой серой мыши с веснушками. — Она встала и подошла к нему, обдавая приторным ароматом фиалок. — Хотя, должна признать, она удивительно хорошеет, когда перестает сутулиться и прятать глаза. В ней есть... потенциал. Она остановилась на расстоянии вдоха от его лица. — Меня не проведешь, тореро. Я вижу тебя насквозь. Мне доложили, как вы целовались. Как ты рассказывал ей о проблемах, которые должны волновать только тебя и меня. — Ее глаза сверкнули холодным огнем. — Скажи мне, наивный мальчик, ты всерьез думаешь, что она полюбит тебя, когда узнает правду? Что ты — всего лишь моя марионетка со смазливой мордашкой? Аромат ее духов сгустился удушливым облаком. Диего ненавидел эти проклятые фиалки до скрежета зубов. Они пропитали его кожу, его одежду, его воспоминания. Каждый вдох напоминал о сделке, заключенной в минуты отчаяния — сделке, превратившей его из властелина арены в дрессированного пса на коротком поводке. — Чего вы хотите, донья Мерседес? — процедил он. Она отступила на шаг, улыбаясь. — Скоро Апрельская ярмарка, Диего, — протянула она. — Вся Севилья будет там. Включая, разумеется, и семью нашего дорогого Алехандро. — Знаю, — отрезал он. — Я выступаю на второй день. — Именно, — кивнула Мерседес. — А перед твоим героическим выступлением произойдет небольшой... инцидент. Диего нахмурился: — Какой еще инцидент? — Маленький Карлос, прелестный сынишка Элены и Алехандро, каким-то образом потеряется в толпе. А ты, словно посланный самой Мадонной, окажешься рядом и спасешь драгоценное дитя от ужасной опасности. Например, от падения под копыта лошадей. — Что? — Диего не поверил своим ушам. — Вы хотите устроить спектакль с ребенком? — Именно так, — безмятежно ответила Мерседес. — И не надо этого праведного возмущения. Ребенку ничего не грозит. Долорес выведет его через западные ворота, пока семейка будет любоваться представлением на востоке. Ты будешь ждать в условленном месте, возьмешь мальчика и... — Нет, — отрезал Диего. Улыбка медленно исчезла с лица Мерседес, как змея, уползающая в нору. — Что ты сказал? — Я сказал «нет». — Диего скрестил руки на груди. — Я не стану этого делать. — Неужели? А как же наша сделка, матадор? Что скажет Исаак Эспиноза, когда узнает, что его деньги задерживаются? Диего сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но удержал голос ровным: — Я согласился соблазнить жену Алехандро ради вашей мелочной мести. Но подвергать опасности невинного ребенка? Нет, донья Мерседес. Даже для вас это чересчур. — Опасности? — она рассмеялась. — О какой опасности ты говоришь? Мальчик просто побудет без присмотра пару минут, а ты изобразишь героя для его мамаши. Это всего лишь маленькая игра. — В которой ребенок — пешка? Нет. Мерседес грациозно опустилась на оттоманку. Ее бледное лицо стало наигранно печальным. — Какая жалость... — промурлыкала она, с деланной скукой изучая свои ногти. — А ведь я могла бы уже сегодня дать тебе пять тысяч реалов. Достаточно, чтобы Эспиноза перестал точить свои ножи. И еще столько же — когда увидим результат. Диего застыл, словно пронзенный невидимой шпагой. Пять тысяч реалов. Сумма, способная отвести лезвие от горла. С такими деньгами он мог бы... Перед глазами всплыло последнее письмо сестры — неровные строчки, написанные дрожащей от слабости рукой. Этот проклятый кашель, который рвал ей легкие, красные пятна на платке... Он смотрел на Мерседес, а внутри разгоралась борьба. На одной чаше весов тающая от чахотки Кармен и Эспиноза с его угрозами переломать ему ноги. На другой — трехлетний мальчишка, которого эта стерва хочет сделать разменной монетой в своей грязной игре. — Итак, — протянул он, — вы хотите, чтобы я спас ребенка от опасности, которую вы же и устроите. Стал героем в глазах его матери, чтобы... что? Получить приглашение в их дом? Соблазнить благодарную матрону прямо в детской? — Ты всегда схватывал на лету, — усмехнулась Мерседес. — Даже если все пройдет гладко, — продолжил он, чувствуя, как внутри поднимается тошнота, — даже если никто не пострадает... Использовать ребенка это… это чистое свинство! Мерседес вздохнула с такой театральной усталостью, словно говорила со слабоумным. — Диего, Диего... Когда ты уже перестанешь быть таким наивным? Свинство, благородство... Оставь эти понятия для нищих проповедников. В мире, где мы живем, есть лишь выгода и возможность. У тебя есть возможность получить пять тысяч реалов. Выгода предельно ясна. Все остальное — жалкие сопли неудачников. Она грациозно поднялась и направилась к изящному секретеру в углу павильона. Платье шелестело при каждом ее шаге как чешуя змеи, скользящей по траве. — Возможно, дело вовсе не в плане? — бросила она через плечо. — Может статься, великий соблазнитель сам попался в сети? К этой... как ее там... Веронике? Миленькая девочка, не спорю. Такая... непосредственная. Вся в веснушках, как деревенская молочница. Очаровательно, но совершенно бесперспективно для человека с твоими... амбициями. Каждая мышца в теле напряглась, словно перед эстокадой. Беспомощная ярость, подкатила горьким приливом, но Диего продолжал стоять, бессильно сжимая кулаки. Мерседес извлекла из секретера лакированную шкатулку. Крышка с мягким щелчком открылась, обнажая стопку банкнот. — Пять тысяч реалов, — произнесла Мерседес, небрежно взвешивая пачку в руке. — Они могут стать твоими прямо сейчас. Или… я верну их на место, и мы забудем об этом разговоре. Навсегда. Диего смотрел на деньги, чувствуя, как пересыхает во рту. Проклятые бумажки, которые могли бы спасти Кармен. Он вспомнил ее исхудавшее лицо с кожей, прозрачной словно пергамент, глаза, горящие лихорадочным огнем… — Ну? — нетерпеливо спросила Мерседес, постукивая пальцами по секретеру. — Твое решение? — Я должен подумать, — выдавил Диего, с усилием отрывая взгляд от пачки банкнот. — Мне нужно время. Мерседес издала короткий смешок, возвращая купюры в шкатулку. — Время — роскошь, мой милый матадор. Роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Исаак Эспиноза, как ты прекрасно знаешь, не отличается терпением. Особенно когда дело касается его любимых денежек. — Два дня, — отрезал Диего. — Через два дня вы получите ответ. — Послезавтра в полдень, — бросила Мерседес, запирая секретер. — Теперь ступай. Диего поклонился, пытаясь сохранить хотя бы видимость гордости, в то время как внутри все горело от стыда. Он развернулся, чтобы уйти, но голос Мерседес его остановил: — И, Диего... Не забывай, что на кону стоит не только твой долг, но и жизнь твоей обожаемой сестренки. Кармен не вынесет переезда в более дешевое место. Диего застыл, будто между лопаток воткнули копье. Он не обернулся, только желваки заходили на скулах от сжатых до скрипа зубов. Эта гадина била без промаха — в самое сердце. Выйдя из павильона, он глубоко вдохнул, пытаясь выгнать из легких душный запах фиалок. Беспощадное солнце уже висело в зените, превращая сад в раскаленную печь. Диего ускорил шаг, лавируя между идеально подстриженными живыми изгородями. «Выйду через боковую калитку, — решил он. — Подальше от парадного входа с его стаей любопытных слуг, которые пожирают меня взглядами как циркового уродца». — Диего Торрес! — томный голос остановил его на полушаге. — Какая приятная неожиданность! Обернувшись, Диего увидел, как к нему приближается Антонио де Монтеверде-и-Солис, облаченный в канареечно-желтый шелковый халат с восточным узором. Он двигался с особой ленцой человека, который никогда в жизни не работал. — Дон Антонио, — Диего склонил голову с вымученной учтивостью. — Я как раз собирался уходить. — Уходить? — Антонио изогнул белесую бровь. — О, нет-нет-нет, мой прекрасный матадор. Твое последнее выступление до сих пор не выходит у меня из головы. Эта эстокада в финале... — он прикрыл глаза и прижал пальцы к губам, словно смакуя деликатес, — ...поистине великолепно. — Благодарю, — сдержанно ответил Диего. — Но у меня действительно неотложные дела... — Всего полчасика твоего бесценного времени, друг мой. — Антонио скользнул рукой по плечу Диего, и его пальцы задержались чуть дольше, чем позволяли приличия. — Я только что получил божественное вино из Риохи, урожая пятьдесят восьмого. И страстно желаю обсудить твое грядущее выступление на Апрельской ярмарке. Я сделал несколько... весьма... щедрых ставок. На тебя, разумеется. Диего растерялся. Отказать брату Мерседес означало нажить себе еще одного врага, а их у него и так уже больше, чем у собаки блох. — Полчаса, — уступил он. — Превосходно! — просиял Антонио. Он повел Диего извилистой дорожкой к крылу, где располагалась роскошная библиотека, заполненная книгами в дорогих переплетах, большинство из которых, как подозревал Диего, никогда не открывались. — Устраивайся поудобнее, — промурлыкал Антонио, указав на кресло у окна. — Я мигом вернусь. Диего опустился на сиденье, чувствуя, как странное напряжение скручивает внутренности тугим узлом. Брат Мерседес всегда был дружелюбен — до тошноты. Он открывал перед молодым матадором двери, которые обычно оставались наглухо запертыми для таких как он. Приглашал на закрытые приемы, представлял влиятельным людям, помогал с выгодными контрактами на выступления… Но в этом внимании всегда было что-то... неправильное. Что-то, от чего по спине порой пробегал неприятный холодок. Антонио вернулся, неся бутылку темного стекла с золотой этикеткой. Он поставил два бокала на инкрустированный столик и медленно наполнил их рубиновым вином, любуясь, как свет преломляется в гранях хрусталя. — За твой ослепительный успех на арене! — он поднял бокал. — И за наш... общий триумф на Апрельской ярмарке! Диего пригубил вино, и его брови невольно поползли вверх. Напиток действительно оказался превосходным — с глубоким букетом и бархатным послевкусием, которое медовой негой растекалось по языку. Слишком изысканным для деревенщины из Гинеса, чье детство прошло в коровьем навозе и пыли. Антонио опустился в кресло напротив, элегантно закинув ногу на ногу. Полы халата слегка разошлись, обнажив белую щиколотку. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Диего. — Должен признать, ты в изумительной форме, — протянул он. — Бой быков требует особого... — его глаза задержались на плечах Диего, спустились к рукам, — …телесного совершенства. — Приходится много тренироваться, — ответил Диего, сделав еще глоток, чтобы промочить внезапно пересохшее горло. — О, это так... заметно. — Антонио подался вперед, и Диего ощутил аромат его парфюма — тяжелый, дурманящий, с нотками амбры. — Знаешь, я всегда питал особую слабость к матадорам. Вы — последние настоящие мужчины в нашем выхолощенном обществе. Бесстрашие, грация, мастерство... и эта первобытная готовность смотреть смерти в лицо. Это… возбуждает. Диего ощутил, как между лопатками поползла холодная капля пота. Что-то в интонациях Антонио, в его взгляде вызывало тревогу. Он чувствовал себя так, словно находился не в роскошной библиотеке, а на арене перед быком-сентидо — животным, которое обращает внимание не на ткань, а на человека. — Многие считают корриду варварством, — произнес он, отчаянно пытаясь увести разговор в более безопасное русло. — О, обычно так говорят женщины, — отмахнулся Антонио. — Моя дорогая сестрица тоже притворяется, что находит корриду жестокой, хотя на самом деле упивается каждой каплей крови. — Он наклонился вперед, и в его голубых глазах вспыхнули опасные огоньки. — Но Мерседес многое понимает превратно. Коррида — это не просто убийство животного ради забавы. Это священный ритуал, совершенный в своей первобытной красоте и... чувственности. — Вы говорите как настоящий афисионадо, — пробормотал Диего, ощущая, как кресло превращается в капкан. — Я ценю красоту во всех ее проявлениях, — промурлыкал Антонио, медленно поднося бокал к губам и не переставая пожирать взглядом лицо Диего. — Когда я наблюдаю, как матадор выполняет вероники, как его тело изгибается в пасе де печо... это так же волнующе, как созерцать обнаженную статую Аполлона или самую откровенную картину Тициана. Диего резко поставил бокал на столик, внезапно почувствовав, что вино ударило в голову сильнее, чем он ожидал. Уголки губ Антонио дрогнули в хищной улыбке. — Великий «Пакиро» говорил, что для матадора важно сохранять линию, — продолжил он. — Чистую линию от кончиков пальцев до... — его взгляд плотоядно скользнул вниз, — ...бедер. Тело должно быть подобно натянутой струне, в постоянном напряжении, всегда готовое... — он медленно облизал губы, — ...к решающему броску. — «Пакиро»? — переспросил Диего, цепляясь за имя как за спасательный круг. — Франсиско Монтес, разумеется. Автор «Полной тавромахии», — Антонио снисходительно изогнул бровь. — Неужели ты никогда не читал этот труд? У меня есть экземпляр. Могу... одолжить, если хочешь. — Я... не очень-то увлекаюсь чтением, — Диего поскреб в затылке, чувствуя себя деревенским дураком. — Какое досадное упущение. — Антонио поднялся и направился к книжному шкафу. — Литература, мой дорогой, раскрывает самые потаенные уголки души. Позволяет проникнуть в самые... сокровенные желания. Он погладил корешки книг, и Диего невольно проследил за этим жестом. Длинные, изящные пальцы скользили по кожаным переплетам с чувственностью, которая заставила его поежиться. Эти руки никогда не знали мозолей от капоте, никогда не были стерты в кровь тяжелыми тренировками. — Вот, — Антонио извлек небольшой томик и вернулся к Диего. — «Полная тавромахия». Монтес написал ее двадцать лет назад, но это истинное откровение для всякого, кто ищет в искусстве корриды... глубины. Он протянул книгу, но когда Диего взялся за нее, Антонио не спешил разжимать пальцы. Он смотрел в глаза Диего с пугающей прямотой, а его губы растянулись в многозначительной улыбке. По телу пробежала волна омерзения. Внезапно все странности в поведении Антонио за время их знакомства — «случайные» прикосновения, двусмысленные комплименты сложились в отвратительно ясную картину. «Господи! — безмолвно взвыл Диего, — изо всех ловушек Севильи я умудрился попасть в самую идиотскую». Момент растянулся до неприличия, наполненный напряжением, столь ощутимым, что его можно было нарезать ломтиками, как хамон. Наконец, Диего выдернул книгу из плена чужих пальцев, разрывая неуместную интимность. — Благодарю вас. Обязательно найду время для чтения, — выдавил он, чувствуя, как слова прилипают к пересохшему языку. — О, сделай это, друг мой. — Антонио грациозно опустился в кресло, не отрывая гипнотического взгляда от его лица. — Когда мужчина постигает истинную философию своего ремесла, он становится... неотразимым. Диего вскочил на ноги, сжимая книгу так, будто она могла послужить щитом. — Мне действительно пора. Квадрилья ждет, — соврал он. — Разумеется, — Антонио наблюдал за ним с полуулыбкой сытого хищника. — Однако прежде чем ты упорхнешь, позволь сказать... Я чрезвычайно высоко ценю твой... особый талант. И готов предложить покровительство, выходящее далеко за рамки простого интереса к корриде.                 — Вы очень великодушны, дон Антонио, — пробормотал Диего, пятясь к двери. — Просто Антонио, — мягко поправил тот. — Между... близкими друзьями не должно быть формальностей. В конце концов... у нас с тобой может быть так много... взаимных интересов. Он встал и приблизился, чтобы проводить Диего до дверей библиотеки. Его движения были нарочито медлительными, словно он растягивал каждую секунду их уединения. — Знаешь, друг мой, что объединяет корриду и любовь? — внезапно спросил он. Диего застыл, ощущая, как все сжимается внутри. Он догадывался, куда ведет этот разговор, и лихорадочно искал способ ускользнуть, не оскорбив влиятельного аристократа. — Не могу вообразить, дон Антонио. — И там, и там — тонкая грань между наслаждением и болью. — Антонио приблизился на полшага. — И самое упоительное... в обоих случаях один должен подчинить своей воле другого. Заставить его... покориться. Он положил руку на плечо Диего — жест, казалось бы, невинный и светский, но его пальцы скользнули по мускулам с такой откровенной чувственностью, что ее смысл не оставлял никаких сомнений. Диего ощутил, как волна отвращения поднимается к горлу, смешиваясь с паническим желанием сбежать. — Я действительно должен идти. — Он отступил, как бы стряхивая руку Антонио с себя. — Квадрилья ждет. Благодарю за... гостеприимство и книгу. — Заходи в любое время, — промурлыкал тот, открывая дверь. — Моя библиотека всегда к твоим услугам... Как и я сам. Вырвавшись из комнаты, Диего едва удержался, чтобы не перекреститься. Он почти бегом кинулся по дорожке, желая как можно скорее покинуть этот проклятый особняк, где каждый поворот таил новую ловушку, а каждый представитель семейства де Монтеверде охотился за своим куском его души.