Глава 17 — Фальшивый аккорд

Вероника открыла глаза и замерла, прислушиваясь к себе. Сон еще окутывал сознание мягкой пеленой, но где-то внутри разгоралось непривычное чувство — трепетное, волнующее, заставляющее сердце биться сильней…  Диего. Она резко села на постели, прижимая ладони к горящим щекам. События прошлого вечера закружились в голове. Сад, ветерок, нежно перебирающий листву, и его глаза... Бездонные и темные, как самая глубокая ночь. Голос, бархатный и чуть надломленный, когда он открывал ей душу. Руки — сильные, загрубевшие и в то же время такие нежные, когда он коснулся ее лица. И поцелуй… Вероника закрыла глаза, заново переживая тот ошеломляющий миг. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Это было так непохоже на те бледные фантазии о любви, которыми она убаюкивала себя одинокими вечерами. Встав с кровати, она подошла к окну и отодвинула штору. Сад, залитый полуденным светом, выглядел совсем по-другому. Расчерченные как по линейке дорожки, безупречно подстриженные кусты — никаких следов ночного волшебства. Если бы не ощущение поцелуя, все еще горящее на губах, Вероника подумала бы, что все это ей приснилось. Диего Торрес. Не герой любовного романа, а живой мужчина — со своими тревогами, страхами и болью. Вероника снова ощутила то сострадание, захлестнувшее ее, когда он рассказывал о больной сестре. О том, как ему пришлось влезть в долги. О безжалостных процентах, которые словно хищные лианы росли с каждым днем, грозя его задушить. Вероника потянулась к потрепанной Библии, лежащей возле кровати. Пальцы, слегка дрожащие от волнения, перелистывали знакомые страницы, пока она не нашла то, что искала — Песнь Песней. Строки, которые прежде казались просто красивыми, сегодня вдруг наполнились обжигающим смыслом: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь...» — Любовь…. — прошептала Вероника и вздрогнула от того, как это слово обожгло ее губы. Но разве не это чувство расцветало сейчас в груди? Разве не любовь заставляла сердце срываться в галоп при мысли об Апрельской ярмарке, где они обещали друг другу встретиться вновь? Она отложила Библию и обхватила себя руками. Что сказала бы мать, если бы узнала о тайной встрече с матадором? Что подумала бы Элена? А отец? Он, конечно, восхищается искусством Диего на арене, но одобрит ли он Диего как... кого? Поклонника? Ухажера? Жениха? Эта мысль заставила ее одновременно покраснеть и мечтательно улыбнуться. Как же быстро фантазии уносят ее вперед… Стук распахнувшейся двери заставил Веронику подпрыгнуть на месте. В комнату ворвалась мать. — Вероника! Святые небеса! — с возмущением воскликнула она. — Уже полдень, а ты еще не одета! Мария! — обратилась она к маячившей за спиной служанке. — Немедленно приготовь ванну для сеньориты! Добавь туда лавандовой воды! Мария отвесила торопливый поклон и кинулась исполнять приказание. — Мама, к чему вся эта суматоха? — удивилась Вероника. Донья Консуэла лишь фыркнула и, шурша юбками, устремилась к гардеробу. Распахнув дверцы, она принялась критически осматривать его содержимое, как полководец, оценивающий свое войско перед решающей битвой. — Это, — наконец заявила она, доставая бело-голубое платье, расшитое мелким жемчугом по лифу. — И непременно серьги, что прислала тетушка Исабель на твое восемнадцатилетие. Пусть Элена одолжит тебе еще что-нибудь приличное. Может, тот жемчужный гребень, что был на ней в Рождество? — Мама! — Веронике наконец удалось вставить слово. — Что за переполох? Сегодня какой-то праздник, о котором я не знаю? Донья Консуэла медленно повернулась к ней. — К обеду прибудет дон Хоакин де Сантильяна, — произнесла она тоном, каким объявляют о королевском визите. — Что? — Вчера мы встретили его в театре, и он выразил... особый интерес к нашей семье. Алехандро пригласил его на обед. Вероника подавила тяжелый вздох. «Особый интерес» на языке матери мог означать только одно — возможный брак. — Но я почти не знаю этого человека, — попыталась возразить она. — Вот поэтому сегодня все должно быть идеально! — мать присела на край кровати. — Послушай меня, Вероника. Дон Хоакин — блестящая партия! У его семьи огромные земли в Андалусии, собственный дом в Мадриде, вилла у моря. И ему всего двадцать восемь, а не сорок пять! Такие женихи на дороге не валяются. В голове, назло материнским увещеваниям, вдруг возник не образ утонченного аристократа, а смуглое лицо с дерзкими глазами и чувственным изгибом губ. Вероника поспешно отогнала видение, ощутив, как щеки заливает румянец. — Может быть, он и в самом деле хорош... — осторожно сказала она. — Но мы же едва знакомы! Встречались всего пару раз, поговорили о пустяках. Зачем такая спешка? Мать поджала губы. — Ты уже не девочка, Вероника, — отрезала она. — Двадцать лет — не шестнадцать, когда можно перебирать женихами. Брак твоей сестры открыл перед нами двери, о которых мы не смели даже мечтать. Было бы глупо не использовать эту возможность. — Так вот кто я для тебя? Возможность? — вырвалось прежде, чем Вероника успела прикусить язык. В глазах матери промелькнуло удивление, смешанное с обидой. Но она тут же взяла себя в руки. — Не говори ерунды, — сказала она, поднимаясь с кровати. — Я думаю исключительно о твоем благополучии. Дон Хоакин молод, богат и, что немаловажно, приятен собой. Многие девушки твоего возраста уже нянчат второго ребенка и благодарят Пресвятую Деву за куда более скромную судьбу. Подумай об этом хорошенько, пока будешь принимать ванну. Это все, о чем я прошу. Мать направилась к двери, но обернулась на полпути: — И, пожалуйста, уложи волосы как на приеме у маркиза. Все эти локоны и жемчужные шпильки так удачно отвлекают внимание от твоего... — она сделала неопределенный жест рукой, — ...невыразительного лица. И пусть Мария затянет корсет потуже. При должном усилии твоя талия может быть почти такой же тонкой, как у сестры. Дверь за матерью закрылась, и Вероника бессильно опустилась на стул перед туалетным столиком. Из зеркала на нее смотрела девушка с затравленным выражением лица. Совсем недавно она чувствовала себя счастливой, наполненной новыми надеждами. А теперь... В спальню вошла Мария с известием, что слуги принесли горячую воду, и ванна готова. — Я приготовила лавандовую воду, как велела донья Консуэла. И добавила немного розового масла, чтобы ваша кожа стала нежной, как лепесток. Вероника кивнула, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она прекрасно знала, чего от нее ждут. Безропотно облачиться в выбранное матерью платье, украсить себя фамильным жемчугом, до полуобморока затянуть корсет. Улыбаться острóтам дона Хоакина и восторгаться, когда он будет рассказывать о своих путешествиях или охоте. Одним словом — вести себя так, как подобает благовоспитанной сеньорите из хорошей семьи. Часть ее души, та, что ожила под взглядом Диего, рвалась закричать «нет!», но старая, затравленная Вероника уже представила материнский гнев и поспешно капитулировала.  — Ладно, Мария, — устало произнесла она, поднимаясь со стула. — Приготовь то платье, что хочет мама. И достань коробочку с жемчужными шпильками для волос. *** Часы в гостиной пробили три, когда у ворот остановился экипаж с позолоченными гербами. Вероника, притаившись за занавеской, увидела в окно, как дон Хоакин выходит из кареты. Кремовый костюм сидел на нем безупречно, будто на манекене. Бриллиантовая булавка на шейном платке ослепительно сверкала на солнце. Хоакин направился ко входу с уверенностью человека, привыкшего к тому, что все двери открываются перед ним. Вероника невольно сравнила его с Диего. Аристократ держался прямо, будто проглотил шомпол. Подобную осанку с младенчества прививают отпрыскам знатных родов. Но в его походке напрочь отсутствовала естественная грация матадора, от которой захватывало дух. Она отошла от окна, чувствуя на себе колючий взгляд матери. Донья Консуэла восседала в кресле с вышиванием в руках, хотя явно не сделала ни одного стежка с тех пор, как они заняли позиции в гостиной. — Выпрями спину, Вероника, — прошипела мать. — И ради всего святого, перестань хмуриться! У тебя появляется эта ужасная морщинка между бровями. Улыбайся! Улыбайся же! Вероника послушно расправила плечи и изобразила на лице подобие улыбки. Двери гостиной распахнулись, и мажордом объявил: — Дон Хоакин Луис Фернандо де Сантильяна-и-Медина-Сидония! В проеме возник молодой человек. Прежде чем переступить порог, он выдержал драматическую паузу. Вероника невольно отметила что каждая деталь его одежды, от накрахмаленного воротничка до зеркально начищенных туфель, словно сошла со страниц парижского журнала мод. Светло-каштановые волосы Хоакина лоснились от помады. Лицо было приятным, но каким-то безжизненным. А скошенный подбородок и большие, чуть навыкате глаза придавали ему глуповатый вид. Алехандро первым шагнул навстречу гостю. — Дон Хоакин! — тепло произнес он, протягивая руку. — Добро пожаловать в наш дом. Мы рады видеть вас за нашим столом. — Дон Алехандро! — Хоакин ответил на рукопожатие. — Для меня честь переступить порог вашего гостеприимного дома, чья слава об изысканном вкусе и благородстве хозяев распространилась по всей Андалусии. Затем он повернулся к отцу Вероники: — Дон Фернандо. Какая радость лицезреть вас вновь. Смею выразить надежду, что благословенный андалузский климат и целебные ветра нашей прекрасной Севильи оказывают на ваше драгоценное здоровье самое благотворное воздействие? — Да уж, погодка хорошая, — отозвался отец, сердечно пожимая протянутую руку. — Тепло, солнышко светит. Чего еще старику желать? Теперь дон Хоакин обратился к Элене, которая грациозно встала, поправляя складки своего вишневого платья. — Донья Элена! — он галантно склонился к ее руке. — Ваше очарование сегодня затмевает даже весеннее солнце! Этот восхитительный туалет достоин украшать королевские приемы в Мадриде! — Вы слишком добры, дон Хоакин, — произнесла Элена с безукоризненной светской улыбкой. — Надеюсь, вы не сочтете наш скромный обед недостойным столь изысканного гостя. Наконец визитер повернулся к матери: — Донья Консуэла! — воскликнул он с таким воодушевлением, будто увидел саму Деву Марию. — Ваша несравненная красота заставляет меня усомниться в том, что передо мной действительно мать двух взрослых дочерей! Время, очевидно, забыло дорогу к вашему лицу, оставив на нем лишь печать вечной молодости и благородства! Он почтительно склонился к ее руке, и Вероника заметила, как мать буквально расцвела от вычурной лести. — Ах, дон Хоакин, какой вы галантный кавалер! — проворковала донья Консуэла, едва сдерживая восторг. — Как приятно слышать такие любезности от молодого человека столь безупречного воспитания! И напоследок гость обратился к Веронике с заученной улыбкой, которую он, без сомнения, демонстрировал всем незамужним девушкам своего круга. — Сеньорита Вероника, — он сделал изящный поклон. — После нашего незабываемого танца на приеме у достопочтенного маркиза де Вальдеса мелодия того вальса не перестает звучать в моей памяти, заглушая даже концерты, на которых я имел честь присутствовать в последнее время. Ваша грация тогда напомнила мне движения лебедя по водной глади озера в лунную ночь! Интересно, сколько раз он репетировал эту фразу перед зеркалом, прежде чем сумел произнести ее и не сбиться? Вероника заставила себя улыбнуться. — Дон Хоакин, мне также приятно вспоминать тот замечательный вечер. Вскоре общество переместилось в столовую, украшенную живыми цветами и сверкающим серебром. Когда слуги подали первое блюдо — крем-суп из артишоков, приготовленный по особому рецепту — дон Хоакин повернулся к Веронике с выражением, которое, казалось, он скопировал с гравюры «Кабальеро, ведущий приятную беседу» из какого-нибудь учебника хороших манер. — Сеньорита Вероника, позвольте поинтересоваться, насколько наша скромная Севилья пришлась вам по душе? Я имел честь узнать, что вы прибыли из... Монтельяно, если не ошибаюсь? — Да, мы с родителями приехали навестить сестру и ее семью, — ответила Вероника, начиная ощущать тоскливую пустоту. — Севилья действительно прекрасна, особенно в это время года. — О, весна в Севилье! Поистине, это нечто исключительное, не так ли? Сады Алькасара в полном цвету, восхитительный запах апельсиновых деревьев наполняет каждую улочку... — Хоакин сделал глоток супа с таким выражением, словно дегустировал редкое вино. — Хотя, должен заметить, что весна в Мадриде обладает своим... как бы это выразить... особым шармом. Нельзя сравнивать эти два города напрямую. Это словно сравнивать «Дон Кихота» с «Божественной комедией». Оба превосходны, но по-своему, вы понимаете? Каждое слово он произносил с таким видом, будто изрекал глубочайшую мудрость. Вероника заставила себя изобразить восхищение и кивнуть. Боже, до чего же он скучен! — ее лицо уже ныло от необходимости поддерживать вежливую улыбку. Разговор потек по наезженной колее светских бесед. Погода, достопримечательности, предстоящие балы и приемы. Дон Хоакин рассказывал о недавно увиденной в Мадриде опере, о новом фонтане на Пласа Майор, о последних модных тенденциях, привезенных из Парижа. — Представьте себе, сеньорита Вероника, — говорил он, промокая губы салфеткой после каждого глотка, — лацканы фраков теперь предпочтительны чуть шире, а пуговицы... пуговицы должны быть обязательно костяными. Я специально заказал партию у лучшего мастера в Париже, хотя, знаете ли, пришлось ждать целых три месяца! Но, — он выпрямился с видом человека, совершившего подвиг, — истинный кабальеро должен уметь ждать, не так ли? Вероника кивала, улыбалась и задавала вежливые вопросы, но чувствовала, как ее захлестывает волна невыносимой скуки. Она невольно вспомнила, как Диего рассказывал ей о своем пути в корриде. Как начинал с самого дна, поднимаясь к нынешнему положению через тяжелый труд. В его голосе дрожали эмоции, страсть к тому, о чем он говорил. Дон Хоакин же рассуждал обо всем одинаково ровно — будь то поэзия Байрона или качество андалузских дорог. Он напоминал безупречно настроенную, но совершенно бездушную музыкальную шкатулку, которая монотонно играет одну и ту же мелодию. — ...и тогда я сказал герцогу де Монтемайору, что подобная интерпретация Ариосто кажется мне крайне неуместной, — вещал он, любуясь своими безупречными ногтями. — Разумеется, я выразил это в самой деликатной форме. «Ваша светлость, — сказал я ему, — с величайшим почтением осмеливаюсь предположить, что ваше прочтение «Неистового Роланда» излишне буквально. Позвольте изложить альтернативную точку зрения...» Вероника вдруг осознала, что потеряла нить разговора. Ее взгляд скользнул к окну, за которым простирался сад — тот самый, где она встретила Диего. Интересно, что он сейчас делает? Готовится к выступлению на Апрельской ярмарке? Думает ли о ней? — Сеньорита Вероника? — голос дона Хоакина вернул ее к действительности. — Прошу прощения, я... на мгновение задумалась, — произнесла она, ощутив на себе испепеляющий взгляд матери. — Вы что-то спросили? — Я всего лишь интересовался, не хотели бы вы посетить выставку итальянской живописи, которую в скором времени устраивает герцог Альба? Говорят, будут представлены редчайшие полотна из частных коллекций, включая малоизвестные работы самого Караваджо. Вероника почувствовала, как взгляд матери буквально прожигает ее насквозь. Донья Консуэла сидела с застывшей улыбкой, но ее глаза отчетливо передавали послание: «Только посмей отказаться, и я заставлю тебя пожалеть об этом до конца твоих дней!» — Звучит заманчиво, — Вероника постаралась придать голосу воодушевления. — Превосходно! — воскликнул дон Хоакин. — Смею надеяться, что ваши достопочтенные родители не будут возражать против того, чтобы я имел честь сопровождать вас на это культурное мероприятие? Донья Консуэла просияла как начищенный медяк. — Какая замечательная идея! Вероника просто обожает искусство, не так ли, дорогая? Особенно итальянское. Сердце сжалось. Вероника не могла отказаться, не вызвав скандала, но сама мысль о том, чтобы несколько часов провести в обществе дона Хоакина, слушая его разглагольствования, навевала тоску. — Конечно, мама, — произнесла она с улыбкой, которая, она надеялась, не выглядела слишком похожей на гримасу боли. Разговор продолжался, перескакивая с темы на тему, как бабочка с цветка на цветок. Вероника изо всех сил старалась в нем участвовать, проявлять интерес и давать уместные ответы. Но мысли то и дело возвращались к Диего. К его рассказам о жизни, полной опасностей и борьбы, и к поцелую, от которого до сих пор покалывало губы. На фоне этих воспоминаний все вычурные комплименты и заученные фразы дона Хоакина казались затхлыми, как несвежая вода из фонтана. После обеда все переместились в гостиную. Слуги подали кофе и десерт — изысканные пирожные с миндалем. Элена завела непринужденную беседу с Хоакином о вчерашней постановке в театре, в то время как Алехандро и отец обсуждали последние новости из Мадрида. Мать, сидевшая рядом с Вероникой, коснулась ее руки. — Дорогая, — сказала она, — не хочешь порадовать нас своей игрой? Ты так давно не музицировала. Вероника играла на пианино лучше многих девушек в Монтельяно, и это было одним из ее достоинств, которыми донья Консуэла могла похвастаться перед соседками. Но сейчас мысль о том, чтобы выступить перед доном Хоакином, вызвала отвращение — она почувствовала себя лошадью, которую показывают покупателю. — Думаю, дон Хоакин предпочел бы продолжить нашу увлекательную беседу, мама, — попыталась уклониться она. — Напротив, сеньорита, — немедленно отозвался тот. — Я был бы несказанно счастлив иметь удовольствие услышать ваше исполнение. Смею заверить, что считаю себя весьма компетентным ценителем музыкального искусства. Элена, уловив замешательство Вероники, попыталась вступиться: — Веро, если ты сегодня не в настроении... — Глупости, — перебила мать. — В приличном доме гостей всегда развлекают музыкой. К тому же, Вероника с детства любила играть. Вероника поняла, что отступать некуда. Она встала и подошла к фортепиано — великолепному инструменту с корпусом полированного красного дерева и инкрустацией из слоновой кости. Откинув крышку, она на мгновение прикрыла глаза. Какую пьесу выбрать? В ее скромном репертуаре было несколько произведений, которые она знала наизусть. «Сонатина» Клементи — не слишком сложная, но достаточно изысканная. Вероника часто исполняла ее дома, и пальцы помнили последовательность нот. Она коснулась клавиш и начала играть. Начальные такты прозвучали уверенно. Легкая мелодия полилась по гостиной как весенний ручей. Вероника поймала себя на мысли, что впервые за этот тягостный день чувствует себя в своей стихии. Не в унылых светских беседах, а в музыке она могла выразить то, что лежало у нее на душе. Но затем, когда пьеса начала набирать темп, в сознании возник непрошеный образ Диего. Она будто наяву увидела, как он сидит в углу комнаты, слушая ее игру. Понравилась бы ему эта мелодия? Или его сердце скорее отзывается на страстные ритмы фламенко и хриплые песни цыган? Эти мысли отвлекли ее от игры, и пальцы словно споткнулись. Вероника взяла фальшивую ноту, которая резанула слух. Щеки залила горячая волна стыда. Пытаясь исправить промах, Вероника заиграла быстрей. Но это лишь усугубило ситуацию — теперь в мелодии появились новые ошибки. Элегантная «Сонатина» превращалась в неуклюжую какофонию звуков, каждый из которых громче предыдущего подчеркивал ее неудачу. В отчаянии Вероника еще сильнее ускорила темп, стремясь побыстрее завершить этот музыкальный кошмар. Финальный аккорд она ударила резко, словно захлопывая крышку над своим провалом. В комнате воцарилось тягостное молчание. Вероника не смела поднять взгляда от клавиш, чувствуя, как пылает лицо. Наконец за спиной раздались вежливые хлопки — дон Хоакин галантно попытался спасти ситуацию, но его аплодисменты прозвучали еще фальшивее, чем ее игра. — Браво, сеньорита Вероника, — произнес он. — Ваше исполнение было... весьма своеобразным. Когда она нашла в себе силы повернуться к нему, то увидела в его глазах плохо скрытое разочарование и снисходительную жалость. Мать натянуто улыбнулась. — Вероника обычно играет гораздо лучше, — извиняющимся тоном сообщила она. — Видимо, переволновалась. — Это совершенно понятно и даже, я бы сказал, естественно, — добавил Алехандро. — Даже у великих исполнителей, смею заверить, случались неудачные вечера. Только отца совершенно не смутил музыкальный конфуз. Возможно, потому что он был напрочь лишен музыкального слуха. — Мне понравилось, дочка, — заявил он. — Ты всегда играла с душой. Элена подошла к Веронике и в жесте молчаливой поддержки положила ей руку на плечо. — Может быть, я сыграю что-нибудь? — предложила она. — А потом давайте выйдем в сад. Розы как раз начинают распускаться, и их аромат в вечернем воздухе восхитителен. Пока Элена занимала место за фортепиано, Вероника ретировалась на дальнее кресло, желая только одного: стать невидимкой. Сестра начала играть «Менуэт» Боккерини. Ее пальцы порхали над клавишами, извлекая звуки легкие и изящные, будто сотканные из воздуха. Дон Хоакин слушал с видом знатока. Он склонил голову набок, прикрыл глаза и время от времени кивал в такт особенно удачным пассажам. Когда Элена завершила произведение безукоризненным аккордом, он разразился бурными аплодисментами. — Брависсимо, донья Элена! Какая феноменальная техника! Какая экспрессия! Боюсь, в моем скромном лексиконе не найдется достаточно возвышенных эпитетов, чтобы воздать должное вашему мастерству. Виртуозная игра сестры лишь подчеркнула музыкальные промахи Вероники. Но странное дело — ее это совсем не расстроило. Напротив, она почувствовала облегчение от того, что внимание потенциального жениха хотя бы ненадолго отвлеклось от нее. И тут она поняла: ее провал за фортепиано был не случайным. Сама того не осознавая, она не хотела впечатлять дона Хоакина. Ее стремления и мечты витали далеко от этой гостиной. Далеко от напомаженного аристократа с его заученными комплиментами и безжизненными глазами. Они были с человеком в сверкающем «костюме огней». С его проблемами и подлинными страстями. С Диего Торресом, одна лишь мысль о котором превращала ее кровь в жидкий огонь.