Глава 18 — Упреки и утешения

Солнце уже садилось, когда дон Хоакин решил наконец откланяться. Прогулка по саду прошла для Вероники как в тумане. Она следовала за родней и потенциальным женихом, изображая интерес к разговору о редких сортах роз, но мыслями витала далеко. Теперь, стоя в холле особняка, она с облегчением осознавала, что испытание почти завершилось. Дон Хоакин прощался с хозяевами так напыщенно и многословно, что Вероника еле сдерживалась, чтобы не подтолкнуть его к двери. — Донья Консуэла, позвольте выразить мою глубочайшую и неизмеримую признательность за сей поистине незабываемый, восхитительный во всех отношениях день, который останется в анналах моей памяти как образец изысканного гостеприимства… — Дон Алехандро, донья Элена, смею утверждать без тени преувеличения, что ваш дом является истинной жемчужиной, сверкающей особым блеском даже на фоне прославленных аристократических резиденций нашего древнего города. Память об этом дне я буду хранить как священную реликвию в сокровищнице моего сердца... — Дон Фернандо, для меня было несказанным, поистине бесценным удовольствием обсудить с вами такие животрепещущие и жизненно важные вопросы, как перспективы развития виноградарства в нашей благословенной Богом Андалусии. Ваши наблюдения и соображения отличаются редкостной проницательностью и глубиной... — Сеньорита Вероника, позвольте выразить мое безграничное восхищение перед вашим несомненным музыкальным талантом, который проявился сегодня в столь… индивидуальной и неповторимой манере исполнения. Что же до нашего общения, то каждая минута, проведенная в вашем обществе, доставила мне неизъяснимое удовольствие. Ощутив на себе сверлящий взгляд матери, Вероника изобразила улыбку. — Взаимно, дон Хоакин, — выдавила она. Еще один выверенный поклон, еще один церемонный поцелуй руки, и дверь, наконец, захлопнулась за его прямой, словно палка, спиной. Мать резко повернулась к Веронике. Ее лицо, секунду назад сиявшее медовой любезностью, потемнело от злости. — Вероника! Что, во имя всех святых, это было?! Никогда в жизни я не видела подобного безобразия! — Мама, я... — начала Вероника, но та не дала ей закончить. — Весь обед ты сидела с таким видом, будто тебя приговорили к смерти! Невнимательная, рассеянная... Бедный дон Хоакин из кожи вон лез, пытаясь поддержать разговор, а ты... Господи помилуй! Отвечала так невпопад, что мне хотелось провалиться сквозь землю! — Консуэла, успокойся! — вмешался отец. — Девочка просто растерялась... — Растерялась? — мать всплеснула руками. — Растеряться можно на минуту! Но целый день вести себя как... как деревенщина? Это уж слишком! Элена в ее годы была душой всех вечеров! — Мама, пожалуйста, — сестра шагнула вперед. — Ты несправедлива. Не каждому дано мое умение держаться в обществе. Вероника просто... — Просто опозорила нашу семью! — взорвалась мать. — Перед одним из лучших женихов Севильи! А этот ужас за пианино... Пресвятая Богородица! Когда ты садилась за него последний раз? У меня чуть сердце не остановилось, когда ты начала путать ноты. Видела бы ты лицо дона Хоакина! Он был в шоке, но как воспитанный кабальеро, пытался это скрывать. Вероника стояла, потупив взор, и каждое слово матери жалило как оса. Часть ее отчаянно хотела вскинуть голову и выкрикнуть, что дону Хоакину не повредило бы увидеть ее настоящую, живую, а не прилизанную куклу, которую из нее пытаются изобразить. Но годы покорности взяли свое — она лишь сжимала кулаки, мечтая, чтобы эта буря поскорее миновала. — Дон Хоакин — настоящее сокровище! — донья Консуэла вошла в раж. — Поместья в трех провинциях, безупречная репутация, связи при дворе! Да знаешь ли ты, сколько матерей продали бы душу дьяволу, лишь бы он обратил внимание на их дочерей? А ты... ты ведешь себя так, будто тебе все равно! — А может, ей действительно все равно, — вдруг подал голос дон Фернандо, и все с удивлением уставились на него. — Вероника, дочка, этот молодой человек — он тебе симпатичен? Вероника посмотрела на отца, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.  Его взгляд, такой добрый и понимающий, проникал в самую душу. Но открыть правду — рассказать о том, кто на самом деле не выходит у нее из головы — казалось немыслимым. — Я... я почти не знаю его, папа, — голос дрогнул. — Он, наверное, хороший человек... — «Хороший человек»?! — мать едва не задохнулась от негодования. — Святые угодники! Да он один из самых завидных женихов во всей Андалусии! Неужели ты не понимаешь, какой это шанс? Не дай Бог ты все погубишь своими дурацкими капризами... Алехандро тактично кашлянул, прерывая тираду. — Думаю, нам всем не повредит немного остыть после столь... насыщенного дня, — миролюбиво произнес он. — Донья Консуэла, позвольте предложить вам чашку вашего любимого чая с апельсиновым цветом. Полагаю, небольшая пауза пойдет всем на пользу. Эти слова, произнесенные с мягкой настойчивостью, подействовали на мать как успокоительное. Она бросила на Веронику взгляд, в котором читалось: «Мы еще поговорим!», однако позволила Алехандро галантно себя увести. Отец поплелся следом, но сперва ободряюще подмигнул Веронике — мол, не сдавайся, дочка, держись! Когда они скрылись в глубине дома, Элена молча взяла Веронику под руку и повела в сад, где вечернее солнце окрасило все в золотистые тона. — Не принимай близко к сердцу, — сказала она, когда они устроились на скамейке среди цветов. — Мама просто хочет чтобы у тебя все сложилось хорошо. — Хорошо? — из груди Вероники вырвался горький смешок. — Или выгодно? Этот дон Хоакин на меня даже толком не смотрел! Зато когда за фортепиано уселась ты, у него прямо слюнки потекли! Элена устало покачала головой. — Веро, милая, все мужчины смотрят на меня так. Это ничего не значит, поверь. Дон Хоакин пришел свататься именно к тебе, и, несмотря на все его недостатки, он вполне мог бы стать неплохим мужем. Воспитанный, образованный, при деньгах… — И до смерти нудный! Трещит без умолку про всякую ерунду. И все с таким видом, будто я должна падать в обморок от восторга! Сестра неожиданно рассмеялась. — Да уж, собеседник он никудышный, — согласилась она. — Но знаешь что, Веро? Для удачного брака это далеко не главное. Важнее, чтобы муж был порядочным, надежным, мог семью содержать... — А любовь? — почти шепотом вырвалось у Вероники. — Разве она не важна? Элена долго смотрела куда-то поверх цветущих деревьев, словно искала ответ в полыхающем небе. — Любовь... — произнесла она наконец. — Иногда приходит, иногда нет. А брак — это на всю жизнь, Веро. Особенно в нашем кругу. Важнее, чтобы семьи подходили друг другу, чтобы было не стыдно перед людьми... Ты же понимаешь, как устроен мир? Она замолчала. В тишине слышался только шелест листьев да щебетание птиц. Наконец Элена заговорила вновь: — Если ты все-таки решишь дать дону Хоакину шанс, могу подсказать, какие темы его интересуют. Он обожает рассказывать про свои поездки, особенно про Италию. Стоит только спросить про Флоренцию — и его не остановить! А еще он заядлый охотник. Упомяни наши угодья в Монтельяно, и он будет в восторге. Советы посыпались как горох: какие книги хвалить («Только упаси Боже от Вольтера — он считает его еретиком!»), какую музыку обсуждать («Моцарт — святое дело, а фламенко терпеть не может»), как себя вести, чтобы показать скромность и хорошее воспитание... Вероника кивала, изображая прилежную ученицу, но в душе разгорался протест. Притворяться, подстраиваться, играть роль идеальной невесты для человека, к которому она равнодушна? Каждый совет Элены лишь утверждал ее в мысли: жизнь с Хоакином превратилась бы в бесконечный спектакль. — Элена, — неожиданно прервала она сестру, — ты любишь Алехандро? Та замерла на полуслове. — Конечно люблю, — после паузы ответила она. — Он замечательный человек. Хороший муж, прекрасный отец… — Да нет же! Я не это имею в виду. А вот так — чтобы сердце из груди выскакивало, когда видишь его? Чтобы от одного его взгляда ноги ватными становились? Чтобы только подумаешь о нем — и вся горишь? Лицо Элены словно дрогнуло, и на мгновение сквозь безупречную маску проглянуло что-то болезненно живое — удивление, растерянность и нечто похожее на глубоко запрятанную тоску. — Веро, ты говоришь про влюбленность, а не про любовь, — отводя взгляд, сказала она. — Такие чувства быстро проходят. Остаются уважение, привязанность, общие дела... Вот что действительно важно в браке. Вероника не сводила глаз с сестры, пытаясь понять — верит ли Элена сама в то, что говорит, или просто убеждает не только ее, но и себя? Но тут издалека донесся окрик матери: — Элена! Не могла бы ты подойти? — Мама зовет, — сестра встала, оправляя платье. — Пора возвращаться. Обещай мне, что все-таки подумаешь над моими словами. Дон Хоакин не так уж и плох, а тебе нужно думать о будущем. Вероника молча кивнула, но в ее сердце не осталось сомнений. Она знала, что любит Диего  — не той размеренной, благоразумной любовью, какой достойным женщинам полагается любить своих мужей, а жгучей, безрассудной страстью, про которую поют цыганки и пишут запретные романы. И никто — ни мать с ее упреками, ни сестра с мудрыми советами — не смог бы это изменить. — Я еще немного посижу, — сказала она. — Хочется подышать свежим воздухом. — Только не засиживайся. А то мама окончательно выйдет из себя. Когда шаги сестры растворились в вечерней тишине, Вероника поднялась со скамейки и стала бесцельно бродить по тропинкам, уходя все дальше от дома с его удушливыми правилами. Солнце садилось, раскрашивая небо в розовые и медовые тона. В воздухе пахло  жасмином и свежескошенной травой. Здесь, среди пышной зелени, можно было хоть на время забыть о сегодняшнем фиаско с доном Хоакином и мамином гневе. За очередным поворотом она вдруг увидела Педро. Старый садовник осторожно обрезал розовые кусты. Услышав шаги, он поднял голову и учтиво кивнул. — А, сеньорита Вероника! Вечер-то какой славный выдался! Самое время для прогулок. — Добрый вечер, Педро, — улыбнулась она, с наслаждением вдыхая сладкий аромат цветов. — Ваши розы просто чудо! А вот эти бутончики скоро раскроются? — Дня через два-три, — Педро взглянул на свои цветы с такой нежностью, словно речь шла о любимых внуках. — Они чувствуют, что скоро Апрельская ярмарка. Хотят показаться во всей красе. — Он хитро подмигнул. — Особенно вот эти, бургундские — те еще капризули, но зато какие красавицы! Вероника улыбнулась, тронутая милой простотой, с которой старик относился к своим растениям. — Давно здесь работаете? — Да уж лет тридцать будет, — Педро гордо выпрямился. — Помню, как сюда пришел — тут один бурьян был по пояс. А теперь гляньте! Каждое деревце, каждый кустик — все моими руками посажено. — Вы настоящий художник, — сказала Вероника, оглядывая красоту вокруг. Садовник осторожно срезал засохший побег и положил его в корзину. — Знаете что, сеньорита? — задумчиво произнес он. — Растения — они прямо как люди. Иной раз нужно дать им волю, пусть растут, как просит душа. А случается — чуток направить, подпорку поставить. Но вот чего никогда нельзя — так это принуждать их быть не тем, что они есть. Ну как лилию заставишь розой стать? Никак! Да и зачем? Она хороша и сама по себе. Вероника внимательно всмотрелась в морщинистое лицо старика. А не говорит ли он о чем-то большем, чем просто цветы? Но Педро спокойно продолжал возиться с кустами, тихонько посвистывая себе под нос. — Вы действительно любите свою работу, правда? — спросила она. — Больше всего на свете, сеньорита! — тут же откликнулся он. — Предлагали мне местечко и получше — сам маркиз де Вальдес звал к себе в усадьбу! Деньги хорошие сулил. Да только разве заменишь счастье на монеты? Здесь я — как рыба в воде, понимаете? — Старик хитро подмигнул. — Женушка моя все ворчит: «Педро, совсем ты рехнулся, цветочки свои любишь больше, чем людей!» Как знать, может, она и права. Вероника неожиданно для себя рассмеялась, и на душе впервые за весь этот тягостный день стало светлей. — По-моему, это замечательно — найти дело по сердцу, — сказала она. — Вот именно! — оживился Педро. — Это и есть настоящее богатство, сеньорита. Поверьте старику — счастливее всех тот, кто утром встает с улыбкой, предвкушая новый день, а не страшась его. — Он окинул взглядом свой цветущий сад.— Что все сокровища мира по сравнению с таким счастьем? С этими словами он отошел к соседним кустам, оставив Веронику наедине с ее мыслями. Удивительно — этот простой человек, который, наверное, и книг-то не читал, говорил мудрее всех светских умников, вместе взятых. Вероника медленно пошла вдоль розария, рассеянно поглаживая пальцами тугие бутончики. Перед ней будто расходились две дороги. Одна — путь долга и приличий, где ей суждено выйти за кого-то вроде дона Хоакина и жить правильной, благополучной, но пустой жизнью, которую одобряет общество. А другая — дорога настоящих чувств, яркая и опасная, где ждет Диего с его жгучими глазами и страстью, которая сводит с ума. И точно так же, как лилия не может притвориться розой, сколько ее ни уговаривай, Вероника не в силах изменить то, чем бьется ее сердце. Ее размышления прервал заливистый детский смех. Обернувшись, Вероника увидела Карлоса. Племянник бежал по тропинке, забавно подпрыгивая на своих коротеньких ножках. За ним едва поспевала Долорес. Завидев Веронику, Карлос завизжал от восторга. — Тетя Ве́ло! Тетя Ве́ло! — буква «р» все еще оставалась для него непреодолимым препятствием. Вероника опустилась на корточки и раскрыла объятия. Карлос влетел в них, как пушечное ядро, обдав ее облаком детских запахов — молока, печенья с корицей и той особенной сладости, которая бывает только у малышей. — Здравствуй, мой маленький непоседа, — засмеялась Вероника, подхватывая его на руки и кружа. Карлос взвизгнул от счастья. — Что это ты тут носишься? Солнышко уже почти легло спать! — Мы гуляем! — важно заявил Карлос. — Я видель птицьку! — Прошу прощения, сеньорита Вероника, — проговорила запыхавшаяся Долорес. — Этот сорванец ни в какую не хотел ложиться спать. Донья Элена сказала — пусть побегает, авось устанет. — Она покосилась на мальчика. — Но теперь-то уж точно пора домой. — Не хоцю! Не хоцю! — Карлос вцепился в шею Вероники как маленькая обезьянка. — Хоцю иглать с тетей Вело! Сердце растаяло от этих непосредственных слов. Как же хорошо с детьми — они говорят то, что чувствуют, и чувствуют то, что говорят! — Думаю, у нас есть время для одной маленькой игры, — сказала Вероника. — Если вы не против, Долорес. Нянька поджала губы, но кивнула. — Только недолго, сеньорита. Ребенку пора спать. — Бабоцька! Бабоцька! — вдруг завопил Карлос так, что у Вероники зазвенело в ушах. Он крутился в ее руках, тыча пальчиком в сторону куста.  — Пусти! Пусти! Я сам! Я ее поймаю! И правда — над жасмином порхал голубой мотылек. Карлос так отчаянно рвался из рук, что Вероника, опасаясь его уронить, бережно поставила племянника на землю. Он тут же ринулся в погоню. Звонкий детский смех эхом разнесся по притихшему саду. — Осторожно, маленький разбойник, не упади! — крикнула Вероника, когда мальчик споткнулся. — Стой! Стой! — пыхтел Карлос, гоняясь за бабочкой вокруг куста. Но мотылек оказался хитрее — взмыл вверх и растворился в вечерних сумерках. — Улетела, — разочарованно протянул малыш. Его нижняя губа задрожала, предвещая море слез. — Зато как красиво она летала, правда? — нашлась Вероника, присев рядом и обнимая расстроенного племянника. — А знаешь что? Бабочки должны летать на свободе, иначе они становятся грустными. Они как... как песенки! Песенку ведь в кулачок не спрячешь, верно? Карлос задумчиво засопел. — Я не хоцю, сьтобы бабоцька была глусная, — наконец решил он. — Пусть летает! И тут же отвлекся на что-то новое: — Свелчок! Свелчок! Смотли! — Его пальчик указывал на дорожку, где сидело насекомое. — Он плигает! И снова началась веселая погоня, на этот раз за юрким сверчком. Мальчик самозабвенно носился за ним, то заливаясь смехом, то сопя от усердия, когда казалось, что цель почти достигнута. Вероника умилялась, глядя на неугомонного племянника и его искреннее, ничем не омраченное счастье. В детском смехе Карлоса звучала та самая настоящая радость жизни, которую взрослые куда-то теряют, обременяя себя всякими «надо», «должно» и «как положено». У ребенка все просто — есть вещи, которые приносят радость, и вещи, которые ее не приносят. И если что-то не приносит радости, зачем тратить на это время? Вероника вдруг поняла — вот где настоящая мудрость! Этот трехлетний карапуз мог бы научить ее главному: слушать свое сердце, не бояться быть счастливой, и плевать на то, что скажут люди. — Все, Карлитос, пора домой, — строго заявила Долорес, которая все это время стояла в сторонке с каменным лицом. — Уже совсем темно, ваша матушка будет волноваться.  — Есе немнозко! — заканючил Карлос, но было видно, что силенки у него на исходе — Твоя нянька права, мой маленький храбрец, — ласково сказала Вероника. — Уже действительно поздно, надо отдохнуть. А завтра снова будешь за букашками гоняться. — Она хитро подмигнула. — Пойдем к дому, и я расскажу тебе историю о рыцаре, который ездил верхом на огромном зеленом кузнечике. Хочешь? — Хоцю! — просиял Карлос, и тут же обнял ее ноги. — Я люблю тебя, тетя Вело! Ты самая луцьсая! Эти слова, сказанные от всего детского сердечка, тронули душу. Вероника нагнулась и чмокнула мальчика в макушку. — А я тебя еще больше люблю, мой храбрый идальго, — прошептала она. Они зашагали к дому. Карлос семенил рядом, вцепившись влажной ладошкой в руку Вероники. Он без умолку тараторил о сегодняшних приключениях — про бабочек, про сверчков, про всякие важные штуки из своего маленького, но полного чудес мирка. Его щебетание лечило душу лучше любых лекарств. Когда они добрались до террасы, залитой мягким светом фонарей, Вероника почувствовала, как спала тяжесть с души.  И пусть впереди ее ждал не самый приятный вечер — мамины гневные нотации и новые попытки образумить строптивую дочь, но в груди разливалась спокойная уверенность: она выдержит все, что уготовила ей судьба.