Глава 25 — Охотник и добыча

Сводчатые коридоры под Маэстрансой тонули в полумраке. Воздух здесь пропитался запахами пота, навоза и гарью масляных ламп. Где-то наверху гремел восторженный рев толпы, но в этих каменных недрах он превращался в далекий гул — словно волны, накатывающие на берег другого мира. Диего шел, опираясь на руку Хавьера. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, но он сжимал зубы, держа спину прямой. — Как Мануэль? — поинтересовался он. — Живой, но хромает как старая кляча, — ответил Рамон. — Ты бы лучше о себе подумал, — буркнул Хавьер. — Когда Торнадо запустил тебя в небо, я уж решил — ну все, придется нового маэстро искать. Пепе обернулся, его лицо было бледным в свете масляных ламп: — Я чуть штаны не намочил от страха, когда он вас зацепил! Диего попытался улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса: — Повезло, что рога по фахе скользнули. А то отправился бы я к праотцам. — Костюм ваш лучший испортил, скотина эдакая. — Уж лучше костюм, чем требуху. Энфермерия встретила их запахами уксуса и спирта. На кушетке сидел Мануэль, его лицо блестело от пота, а пышные усы подрагивали от учащенного дыхания. Доктор Гомес как раз заканчивал бинтовать ему лодыжку. — А вот и второй герой дня, — произнес врач, поднимая усталый взгляд. — Раздевайтесь. Посмотрим, что натворил с вами этот Торнадо. Пепе и Хавьер принялись осторожно снимать с Диего чакетилью. Тяжелая расшитая куртка далась нелегко — при каждом движении ребра простреливало болью. — Мануэль, — позвал Диего, пока товарищи стягивали с него жилет, — как дела, старина? Пикадор скривился в подобии улыбки: — Бывало и хуже. Дело я свое сделал — ослабил эту чертову скотину. Жаль только Галапаго. Хороший был конь. Когда сняли рубашку, Диего взглянул на свой торс и присвистнул. Вдоль правого бока тянулась широкая багровая полоса — четкий след скольжения рога. В месте, куда пришелся основной удар, уже наливался огромный фиолетовый синяк. — Красота, — буркнул Рамон. Гомес подошел и начал осторожно ощупывать бок. Диего стиснул зубы. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой боли. — Сильный ушиб и, возможно, трещина в ребре, — наконец вынес вердикт доктор. — Если не помрете в ближайшие пару часов от внутреннего кровотечения, то все обойдется. — Спасибо, утешили, — усмехнулся Диего. — А что с Мануэлем? — Вывих лодыжки. Для него коррида на сегодня закончена. Да и следующие пару недель лучше провести дома. — Дьявол рогатый! — выругался Мануэль, пытаясь принять более удобное положение. — Но черт возьми, какая мощь! Давненько такого не встречал. — Храбрый бык, — согласился Диего. — Заслужил почетную смерть. — Ваша эстокада была произведением искусства, маэстро, — с восхищением добавил Пепе. — Точнехонько между лопаток. Диего слабо улыбнулся. Два уха, полученные даже после его оплошности, были высшей наградой для матадора. Но сейчас, когда доктор туго обматывал его грудь слоями бинтов, он ощущал только боль и смертельную усталость. Дверь с грохотом распахнулись и на пороге возник Хосе Меркадо — импресарио Диего. Низенький, толстый, с пышными усами и маленькими блестящими глазами, он походил на встревоженного хомяка. — Маэстро! Слава всем святым! — воскликнул он, бросаясь к Диего. — У меня чуть сердце не остановилось, когда бык поднял тебя на рога! Не дожидаясь ответа, он развернулся к Гомесу: — Доктор, прошу, поторопитесь! Диего скоро выходить на арену. У нас еще второй бык! Врач посмотрел на импресарио как на безумца: — Вы спятили? Ваш матадор едва избежал смертельной травмы. Повезло, что рог не пропорол ему кишки! — Но раз он целехонек, значит, может выступать! — настаивал Хосе, размахивая пухлыми руками. — Нельзя же оставлять публику без финала! — Пусть другой матадор добивает, — отрезал доктор. — А этому нужен покой. Как минимум на две недели. — Две недели?! — взвизгнул Хосе — Да вы понимаете, что говорите?! У нас коррида в субботу и воскресенье. Билеты распроданы подчистую! — Две недели полного покоя, — отрезал доктор. — Никаких выступлений, никаких тренировок. Если он выйдет на арену в таком состоянии, то при первом же резком движении ребро может сломаться и проткнуть легкое. — Но как же билеты, контракты? — простонал импресарио. — Неустойки разорят нас дотла! — Лучше неустойки, чем отпевание, — сухо ответил доктор, затягивая бинты. Диего слушал спор с нарастающим раздражением. Два пропущенных выступления означали потерю кучи денег. А долг Эспинозе только рос. — Доктор, — сказал он, морщась от боли, — при всем уважении, но сегодня я должен убить второго быка. И в субботу и воскресенье я буду выступать. — Что?! — Гомес чуть не выронил бинт. — Вы это серьезно? — Более чем. Простите, но мне нужно идти. Меня ждут десять тысяч зрителей. И второй бык. — Но это же самоубийство! Один неверный поворот, и у вас перелом с проколом легкого! К тому же мы не знаем, не лопнуло ли что-то внутри! — Я не могу себе позволить роскошь валяться в постели. У меня обязательства. — Вот это дух! Вот это профессионализм! — захлопал в ладоши импресарио.  — Заткнись, Хосе, — буркнул Диего. — И без тебя тошно. — Маэстро, это безумие! — всполошился Пепе. — Ваши ребра… — Мои ребра выдержат еще один бой, — Диего начал осторожно натягивать рубашку. — А вот моя честь не выдержит, если я покину арену сейчас. Хавьер с сомнением покачал головой. — Уверен? Ты едва стоишь на ногах. — Тогда донесите меня до барьера, — усмехнулся Диего. — А там уж я и бык сами разберемся между собой. Доктор Гомес в отчаянии развел руками: — Я официально снимаю с себя ответственность! Если вы умрете на арене — это ваш выбор, не мой! — Принято, — спокойно ответил Диего, застегивая жилет, затем обернулся к друзьям. — Приведите меня в божеский вид. Публика должна видеть матадора, а не калеку. Рамон и Хавьер осторожно помогли ему надеть чакетилью. Пепе достал булавки и аккуратно сколол самые заметные разрывы на одежде — Держись ровно, — сказал Рамон. — Хоть внешне будешь похож на матадора. — А не на пугало, — добавил Хавьер, поправляя шейный платок. Диего посмотрел на свое отражение в стеклянной дверце медицинского шкафчика. — Сойдет, — решил он. — Вы все спятили, — пробормотал доктор. — Совершенно, окончательно спятили. — Возможно, — согласился Диего, шагая к двери. — Но разве безрассудство не главное достоинство матадора? Звуки арены обрушились как лавина, когда Диего появился в проеме ворот. Рев десяти тысяч глоток слился в единый гул, от которого, казалось, дрожала вся Маэстранса. Он сделал шаг вперед — и тупая боль сковала правый бок. «Вот она — цена славы», — мрачно усмехнулся он про себя. Толпа поднялась с мест. «Браво, Диего! Браво!» — неслось с трибун. Десять тысяч глоток приветствовали то ли героя, то ли безумца. Первым делом Диего нашел глазами ложу маркиза. Вероника стояла, вцепившись в перила и подавшись вперед. Даже с такого расстояния он видел, как она напряжена. Она боялась. За него. Их взгляды встретились — и что-то сжалось в груди. Диего расправил плечи, стряхнув с себя усталость, как старый плащ. Пусть она видит силу, а не слабость. Пусть не мучается из-за него. Вероника облегченно откинулась на спинку кресла. Волна тепла прокатилась по телу Диего. Ради ее спокойствия стоило превозмочь любую боль. «Ну что ж, бычок, — подумал он, поворачиваясь к воротам ториля, — покажем этой прекрасной девочке, на что способен полумертвый матадор». *** Экипаж покачивался на мостовой, и каждая выбоина заставляла Диего стискивать зубы. — Вы были великолепны, маэстро! — нарушил молчание Пепе. — Бык покорился вам как ягненок. — Не покорился, — Диего устало прикрыл глаза, — просто встретил кого-то упрямее себя. Второй бык тоже оказался достойным противником. Быстрый, злобный, с хорошей реакцией. Каждый пас отдавался в ребрах, словно кто-то вбивал в них гвоздь. Эстокада далась тяжело — рука дрожала от напряжения, но клинок вошел точно между лопаток. Еще одно ухо. Заслуженная награда за мужество... или за глупость. У входа в «Корал дель Рей» их ждала толпа. Вести с корриды в Севилье распространялись быстрее пожара. — Оле, Диего! — кричали поклонники. — Браво храбрецу! Хозяин гостиницы встретил их у дверей, его лицо светилось восторгом: — Дон Диего! Весь город говорит о вашем триумфе! Продолжить бой после такого удара... это что-то невероятное! — Спасибо, друг мой. Но сейчас мне нужна больше тишина, чем слава. — Конечно, конечно! Пришлю вам лучшего вина, чтобы унять боль. Оказавшись в номере, Диего наконец позволил усталости взять верх. Пепе молча помогал ему снять разорванный костюм, его лицо было серьезным от беспокойства. — Осторожнее, — тихо попросил Диего, когда его в очередной раз пронзила боль. — Простите, маэстро, — Пепе бережно стянул с него рубаху. — Может, позвать доктора? — Не стоит. Бывало и хуже. Он взглянул на себя в зеркало. В отражении виднелось тело воина — или жертвы, смотря как посмотреть. Из-под тугой повязки проступали багровые синяки. «Если бы не фаха, Торнадо вспорол бы меня, как мешок с зерном, — подумал Диего. — И Вероника бы увидела, как мои кишки вываливаются на песок». Стук в дверь прервал его мрачные размышления. — Войдите. В комнату вошел лакей дона Алехандро, который сегодня утром вручал ему приглашение на ужин. — Сеньор Торрес, мой хозяин послал меня справиться о вашем самочувствии. — Передайте мою благодарность за заботу. Со мной ничего такого, что не залечило бы время. Слуга окинул его внимательным взглядом. Диего понял, что его вид — голый торс в бинтах, фиолетовые пятна ушибов — красноречивее любых слов говорит о том, что произошло на арене. — Дон Алехандро также предлагает вам услуги семейного врача, — сообщил лакей. — Или, возможно, более подходящие условия для выздоровления... — Благодарю, но ничего не нужно. — Он велел также спросить, не следует ли перенести завтрашний ужин? При мысли о том, что он увидит Веронику, участился пульс. — Нет, — Диего покачал головой. — Завтра я буду в полном порядке. Передайте, что для меня это большая честь. — Как пожелаете, сеньор. Экипаж будет ждать вас в семь вечера. Когда слуга ушел, Пепе поправил подушки на кровати и налил воды в кувшин. — Маэстро, вам больше ничего не нужно? — Нет, мальчик. Иди отдыхай. Оставшись один, Диего взял бутылку хереса, которую прислал Мигель, и хлебнул прямо из горлышка. Подойдя к открытому балкону, вдохнул прохладный воздух Севильи. Хиральда пробила десять, мелодичный звон колоколов растворился в ночной тишине. Завтра — ужин у Алехандро. Завтра он увидит Веронику. И, возможно, решит, что важнее — план Мерседес или чувства к девушке с серыми глазами, которые с каждым днем становились сильней. Диего лег на кровать, стараясь устроиться так, чтобы ребра докучали меньше. Усталость и вино делали свое дело — веки потяжелели. Он уже почти провалился в сон, когда настойчивый стук в дверь вырвал его из забытья. — Кто там? — хрипло спросил Диего, с трудом приподнимаясь на локте. — Друг, — промурлыкали снаружи. — Я беспокоился о тебе после сегодняшнего... происшествия. «Проклятье! Вот же принесла нелегкая…» — скривился Диего, но с натянутой вежливостью произнес: — Одну минуту, дон Антонио. Он встал и торопливо накинул рубашку, морщась от боли. Прогнать брата Мерседес было немыслимо — слишком многое зависело от благосклонности этой семьи. Но визит в столь поздний час... Желудок неприятно сжался. Когда он открыл дверь, Антонио стоял в коридоре с бутылкой вина в одной руке и фарфоровой баночкой в другой. Его светлые волосы лоснились от помады, лицо сияло участливой улыбкой — слишком широкой, чтобы быть настоящей. — Диего! — воскликнул он. — Какое потрясающее выступление! Когда Торнадо подбросил тебя, я чуть не умер от страха. А потом этот триумф со вторым быком... Просто магия! — Очень любезно с вашей стороны, дон Антонио, — Диего попытался загородить проход. — Но боюсь, сейчас не самое подходящее время... Я как раз собирался отдохнуть… Но Антонио мягко отстранил его и прошел в номер. — Я принес амонтильядо из погребов отца, — сказал он, поднимая бутылку. — Лучшее лекарство от боли. И особую мазь, которую наш семейный врач готовит для ушибов. Творит чудеса. — Благодарю за заботу, — пробормотал Диего, вдруг почувствовав себя неуютно в собственной комнате. Антонио разлил вино и протянул ему стакан. Диего принял его, заметив, как взгляд аристократа скользнул по вырезу его рубахи. — За твой триумф! И за скорейшее выздоровление! Они выпили. Вино действительно было превосходным, но Диего с трудом его проглотил — горло сжималось от напряжения. — Позволь взглянуть на твои ушибы, — сказал Антонио, открывая баночку с мазью. — У меня особенно чувствительные руки. Я сразу пойму, насколько все серьезно. — Благодарю, но не стоит, — ответил Диего, отступая на шаг. — Доктор Гомес уже оказал всю необходимую помощь. — Но эта мазь... — Антонио шагнул навстречу, его глаза горели лихорадочным огнем. — Поверь, я знаю толк в... целительных прикосновениях. «Святая Дева, — мрачно подумал Диего, — он даже не пытается скрывать свои намерения». — Дон Антонио, — сказал он с натянутой улыбкой, — ваша забота трогает меня, но я предпочитаю справляться с болью самостоятельно. Антонио на мгновение застыл, в его глазах мелькнула досада. — Конечно, — согласился он, отходя. — Я всего лишь хотел помочь. Он сел в кресло, и его взгляд медленно скользнул по фигуре Диего. — Ну что, нашел время прочесть книгу, которую я тебе одолжил? — поинтересовался он. — Да… Немного. Она довольно полезна, — ответил Диего, радуясь, что разговор свернул с опасной дорожки. — Я особенно оценил главу о различных суэрте с мулетой. — Рад слышать, но, должен сказать, что Монтес немного устарел, — Антонио не сводил с него глаз. — Матадоры вроде тебя, такие… физически совершенные, выходят за рамки классических канонов. Твое выступление сегодня... — он медленно облизнул губы, — мало у кого хватило бы такой гибкости и силы для подобных пасов. Эта линия твоего тела, когда ты проводишь веронику... просто завораживает. Диего промолчал, отпивая вино. Он привык к комплиментам, но в устах Антонио обычные похвалы обретали нездоровый подтекст. — Знаешь, — продолжил аристократ, поднимаясь и приближаясь к нему, — я всегда восхищался тореро. Это особая порода мужчин — сильных, бесстрашных, полных первобытной энергии. — Он остановился на расстоянии вытянутой руки. — Твое тело подобно античной статуе, но в отличие от мрамора, оно живое, теплое... настоящее. По спине пробежал холодок. Диего сжал кулаки — хотелось заехать по этой похотливой морде, но он был связан условностями по рукам и ногам. Нельзя оскорблять влиятельного покровителя. — Вы слишком любезны, — сдержанно ответил он. — Древние греки понимали красоту мужского тела гораздо лучше нас. Они не стеснялись восхищаться совершенством форм, изяществом движений... И знали, что истинное наслаждение красотой не ограничивается лишь одним созерцанием. — Дон Антонио, — Диего попытался перевести тему, — расскажите лучше о ганадерии маркиза де Вальдеса. Я слышал... — О, есть вещи куда интереснее, чем разведение быков, — перебил его Антонио. — Например… твои деловые отношения с моей сестрой. Диего замер. — Не понимаю, о чем вы говорите. — Брось, — отмахнулся Антонио. — Мы оба знаем о плане Мерседес. О том, что она платит тебе за... определенные услуги в отношении семьи Алехандро. Я также осведомлен о твоих финансовых затруднениях. Ростовщик Эспиноза, больная сестра... Отрицать было бесполезно. — И что с того? Антонио улыбнулся — хищно, словно кот, загнавший в угол мышь: — А то, мой дорогой Диего, что есть гораздо более... изысканные способы решить твои проблемы. — Он придвинулся ближе, и Диего почувствовал приторный запах его одеколона. — Человек твоей внешности может рассчитывать на щедрых покровителей. Тех, кто ценит не только талант на арене, но и... другие достоинства. — Дон Антонио... — начал Диего, но аристократ поднял руку, прерывая его. — Я могу быть очень великодушным к тем, кто ценит мою дружбу. Несколько приватных встреч в месяц — и твои долги исчезнут. Сестра получит лучшее лечение, а ты забудешь о финансовых заботах навсегда. Диего почувствовал, как внутри все сжалось от унижения и гнева. Этот выродок посмел предложить ему... это? — Боюсь, я не тот человек, который вам нужен, — сквозь зубы процедил он. Антонио тихо рассмеялся. — Не спеши с ответом, мой дорогой. — Он снова сел в кресло и вальяжно закинул ногу на ногу. — Подумай трезво. Элена может и не поддаться твоим чарам. Зачем ей рисковать семьей ради интрижки с тореро? Долги тем временем растут… А твоей сестре нужно дорогостоящее лечение, не так ли? «Бьет по больному, сукин сын», — подумал Диего, но держал каменное лицо. — Ну что ж, — не дождавшись ответа, Антонио поставил опустевший стакан на стол, — раз так, то давай поговорим о другом. Об этой милой провинциалке из семьи Алехандро... — Куда вы клоните? — напряженно выдавил из себя Диего. — Неужели ты всерьез думаешь, что она может стать частью твоего мира? — в голосе Антонио зазвучали ледяные нотки. — Ты для них — экзотическое развлечение, Диего. Дикое животное, на которое любопытно посмотреть, но которое никто не возьмет в дом. Горечь поднялась в горле. Диего понимал — Антонио прав, и это знание резало острее ножа. — Что скажут ее родители, узнав о твоих... обстоятельствах? — безжалостно продолжал аристократ. — О долгах, о сделке с моей сестрой, о том, что ради денег ты готов на все? Как ты думаешь, захотят ли они породниться с таким человеком? Каждое слово било точно в цель. Диего чувствовал, как что-то рушится внутри. — Довольно! — хрипло произнес он. — Она заслуживает мужа своего круга. Образованного, обеспеченного, с незапятнанной репутацией. А ты... ты можешь получить гораздо больше от того, кто понимает твою истинную ценность. Диего молчал. Антонио лишь озвучил то, что он и сам знал, но отказывался признать. Не дождавшись ответа, аристократ неспешно поднялся. — Подумай до завтрашнего вечера, — произнес он. — После ужина у Алехандро пришли мне записку. Одно слово — да или нет. Он направился к двери, но на пороге обернулся: — И помни, дорогой Диего — я могу быть очень полезным другом. Или… весьма опасным врагом. Выбор за тобой. Дверь закрылась, оставив Диего наедине с тишиной и горьким привкусом унижения. Он стоял посреди комнаты со стаканом в руках, словно окаменев. «И что я могу ей предложить?» — он стиснул стакан. Долги, которые растут быстрее, чем он успевает их погашать? Профессию, где каждое выступление может оказаться последним? Вероника привыкла к уютному дому, достатку, уважению в обществе. Что она получит взамен? Постоянную тревогу за мужа? Косые взгляды знакомых? Шепотки за спиной? Проклятый Антонио прав! Между ними непреодолимая пропасть. Даже если Вероника сбежит с ним, ослепленная страстью, что будет потом? Через год? Через два? Когда она пожалеет, что связалась с тореро… — К черту! — Диего швырнул стакан в стену. Стекло разлетелось вдребезги, но облегчения это не принесло. Прохладный ветер, врываясь через балконную дверь, шевелил его волосы, а в висках навязчиво колотилось: «Она никогда не сможет стать частью твоего мира…» И самое страшное, что в этих словах была правда.