Глава 33 — Семейный очаг

Утреннее солнце поднималось над зубчатыми башнями старинных укреплений Севильи, когда повозка, запряженная крепкими мулами, катилась по предместью Триана. На козлах сидел Мануэль, а на скамьях позади него разместилась квадрилья. — Ну что, маэстро, — подмигнул Рамон, развалившись на сиденье напротив, — ребра еще болят? А то в субботу ты ползал по арене как дед на костылях. — Спасибо за сочувствие, — сухо ответил Диего. — В субботу еще болело, да. Но фаэна была чистая, и ты это знаешь. — Чистая? — фыркнул цыган. — Да ты от быка шарахался, как девица от мыши! Думаю, президент присудил тебе ухо только из жалости. — Зато в воскресенье он уже больше походил на себя, — вступился Хавьер. — И публика заметила разницу. Два уха не просто так дают. Воскресная коррида действительно прошла лучше, чем субботняя — боль в ребрах притупилась, движения стали увереннее. Но каждый раз, выходя на песок, Диего невольно искал глазами ложу дона Алехандро. В субботу там был только хозяин, а в воскресенье ложа и вовсе пустовала. Вероника не пришла. Воспоминания о ночи, когда он ее оттолкнул, нахлынули с новой силой. «Я люблю вас», — ее голос, дрожащий и искренний, до сих пор звучал в ушах. А что он? Промямлил какую-то чушь и убежал, словно трус. «Правильно поступил, — попытался убедить себя Диего. — Она заслуживает лучшего, чем запутавшийся в долгах матадор». Возможно, эта поездка даст ему то, чего так не хватало — ясность мыслей и покой. Диего нащупал в кармане письмо, полученное в прошлую пятницу. Он зачитал его до дыр, и помнил каждое слово наизусть: «Мой бычок», — мать всегда начинала письма с его детского прозвища. Диего усмехнулся, представив, как она диктует это старому Пабло — единственному грамотному человеку в Гинесе, а тот старательно выводит каждую букву. «Надеюсь, у тебя все хорошо. Я слежу за новостями о твоих выступлениях, хотя по-прежнему молюсь каждый день, чтобы ты бросил эту опасную работу. Но сегодня я пишу не для того, чтобы снова просить тебя об этом. У меня радостные новости о Кармен. Она написала, что ее кашель почти прошел, она набрала целых шесть либр весу, и цвет лица стал здоровее. Доктор Гарсиа так доволен, что разрешил ей провести неделю дома». На глаза навернулись слезы, когда Диего прочел эти слова. Кармен поправляется! Его маленькая сестренка, которая кашляла кровью и угасала как свеча, возвращается к жизни! Значит, все не напрасно. Все эти унижения, грязь, в которую он лез, чтобы раздобыть денег — было не зря! «Кармен приедет через два дня, в субботу, и останется до следующей пятницы. Она так мечтает увидеть тебя, сынок. Понимаю, что у тебя много дел, но если бы ты смог выкроить хотя бы денек…» Прочтя письмо, Диего твердо решил: после ярмарки он поедет домой. И плевать на Мерседес и Эспинозу — он больше не мог оставаться в Севилье с ее интригами и фальшью, где все напоминало о Веронике, которую он оттолкнул. Когда он сообщил о своих планах квадрилье, друзья рассудили, что деревенский воздух пойдет всем на пользу, и отправились с ним. Повозка миновала предместье и выехала на западную дорогу. Безоблачное небо пылало такой синевой, что слепило глаза. На обочинах среди выгорающей травы пестрели ромашки и маки. Оливковые рощи уходили к горизонту, их серебристые кроны колыхались над красноватой андалузской землей. — Как у тебя с Лолой? — хитро улыбаясь, поинтересовался Рамон. — Она уже простила тебе твоих благородных дам? Диего нахмурился. О последней встрече с Лолой все еще было стыдно вспоминать. — Она меня бросила, — буркнул он. — Тебя? — Рамон притворно схватился за грудь. — Великого Диего Торреса, покорителя быков и женских сердец? Невозможно! — Признаться, повод у нее был. — Что вы такого натворили, маэстро? — полюбопытствовал Пепе. — Назвал ее чужим именем. Квадрилья разразилась хохотом. — Классическая ошибка! — Мануэль хлопнул себя по колену. — Только не говори, что это случилось в постели! По выражению лица Диего все поняли, что именно так все и было. Новый взрыв смеха заставил встрепенуться мулов. — А чье имя? — не унимался Рамон. — Неужели одной из аристократок? — Неважно, — Диего отвернулся к окружающему пейзажу. Когда смех утих, Хавьер, ткнул его локтем в бок. — А если серьезно, что у тебя за делишки с семьей дона Алехандро? — спросил он. — Тот ужин в его доме... Чего они от тебя хотят? Диего напрягся. Проницательность Хавьера иногда раздражала. — Просто благодарность за спасение мальчика, — ответил он, глядя на проплывающие мимо оливковые деревья. — Ничего особенного. — А сестры? — не отставал приятель. — Я видел, как они смотрели на тебя во время корриды. — Они смотрели на меня так же, как и остальные аристократы, — уклончиво ответил Диего. — Как на попугая, залетевшего в голубятню. — Я бы так не сказал, — хмыкнул Хавьер. — Будь осторожен, Диего. Аристократы могут играть в игры, которые нам не по плечу. «Играть в игры? Если бы ты знал, в какие игры я уже играю...» Диего кивнул, делая вид, что принимает совет, но внутренне закрылся еще больше. Говорить о Веронике, бередить свежие раны он не хотел. К счастью, Мануэль сменил тему: — Давайте заедем в «Красного петуха» в Сан-Хуане. Говорят, там лучшая паэлья во всей Андалусии. — А я говорю, что лучшая паэлья только у доньи Розарии, — возразил Рамон. — И нам стоит поберечь аппетит. — В мой желудок вполне поместятся две порции, — засмеялся Мануэль, похлопывая себя по животу. Диего слушал вполуха. Взгляд скользил по знакомым с детства пейзажам, и чем дальше они отъезжали от Севильи, тем легче становилось дышать. Здесь не было ни Мерседес с ее интригами, ни ростовщика с угрозами, ни... Вероники с ее серыми глазами, видящими его насквозь. Сельская Андалусия расстилалась вокруг во всей своей простой красоте. Диего вдыхал запах родной земли — смесь сухой травы, розмарина и нагретого солнцем известняка — и чувствовал, как отступает напряжение последних дней. Возможно, здесь, вдали от севильских интриг, он найдет ответы на вопросы, которые мучили его. Или, по крайней мере, на время забудет, что они существуют. К полудню повозка въехала на главную улицу Гинеса. Время здесь словно остановилось. Те же беленые домики под терракотовой черепицей, те же горшки с геранью на подоконниках, тот же старый колодец в центре площади, вокруг которого собирались женщины по утрам. Появление квадрильи вызвало настоящий переполох. Мальчишки с восторженными криками бежали за повозкой, взрослые выглядывали из дверей и приветственно махали руками. — Дон Диего! Дон Диего! — вопили дети. — Покажите нам веронику! Диего улыбнулся и помахал им рукой, но в душе ощутил горькую усталость. Для них он был легендой, героем из сказки. Знали бы они, какой ценой дается эта слава... Повозка свернула на узкую улочку и остановилась. Диего окинул взглядом отчий дом. Годы наложили свой отпечаток: побелка местами растрескалась, черепица выцвела почти до белизны. Зато в уютном, увитом виноградом дворике все так же пламенели розы и герань. Дверь распахнулась прежде, чем Диего успел спуститься на землю. — Мой бычок! — мать в простом черном платье вышла навстречу. Донья Розария была невысокой, но держалась с достоинством, которое не купишь ни за какие деньги. Лицо избороздили морщины, руки огрубели от многолетней работы, но в карих глазах по-прежнему светилась та же безграничная материнская любовь. — Мама, — Диего наклонился, чтобы ее обнять. — Ты ранен, — не спросила, а утвердительно произнесла она. — Опять ребра? Конечно, она сразу заметила скованность движений. Мать не обманешь. — Ничего серьезного, — поспешно заверил Диего. — А где Кармен? — Здесь! — звонкий голос заставил его встрепенуться. В дверях стояла хрупкая девушка, закутанная в пеструю шаль. Еще очень худенькая, но щеки уже не такие впалые, как при последней встрече. А главное — в темных глазах появился живой блеск. — Диегито! — воскликнула она, и в этом детском прозвище было столько любви, что у него перехватило дыхание. Он подошел к сестре и осторожно, будто боясь сломать, обнял. От нее пахло лавандой и солнцем — запахи детства, когда они бегали по холмам, собирая дикие цветы. — Ты стала толстушкой, — пошутил он, отстраняясь, чтобы лучше ее рассмотреть. — И цвет появился. Доктор Гарсия творит чудеса. — Он говорит, что я могу полностью выздороветь, если продолжу лечение еще полгода, — серьезно ответила Кармен, но тут же ее лицо осветилось лукавой улыбкой. — А еще он сказал, что мне можно даже потанцевать на сельском празднике! — Но только один танец, — строго добавила донья Розария. — А теперь все в дом. Обед готов, и твои друзья, конечно, тоже приглашены. Диего переступил порог и на мгновение остановился. Внутри дом был так же прост, как и снаружи. Побеленные стены украшали потемневшие от времени образы святых, а под потолком висели связки сушеного перца и трав. В центре возвышался массивный стол, достаточно большой, чтобы вместить всю семью и гостей. На стене Диего заметил газетную вырезку со своим именем. — Я их собираю, — словно прочитав его мысли, сказала Кармен. — Доктор Гарсия разрешил мне оклеить всю палату. Другие пациенты завидуют, что мой брат — знаменитый матадор. «Знаменитый матадор, — горько усмехнулся Диего. — Если бы они знали, что этот знаменитый матадор по уши в долгах...» — Садитесь, садитесь! — хлопотала донья Розария, расставляя на столе глиняные тарелки. — Сегодня у нас гаспачо, тушеная курица с овощами и свежий хлеб. Квадрилья разместилась за столом. Диего занял место во главе — то самое, где когда-то сидел отец. Отсюда он мог видеть все — как Рамон очаровывает донью Розарию своими шутками, как Пепе краснеет всякий раз, когда к нему обращается Кармен. «Здесь все настоящее, — вдруг осознал он. — Никто не играет роль, не плетет интриг. Все просто живут». — Ну, рассказывай, как тебе живется в Севилье? — потребовала Кармен, когда первый голод был утолен. Диего на мгновение задумался. Как рассказать о Севилье? О ее красоте и коварстве? О роскошных салонах, где за каждой улыбкой скрывается расчет? О том, что он сам стал частью этого мира притворства и лжи? — По-разному бывает, сестренка, — ответил он наконец. — Город большой, люди всякие встречаются. Не все так просто, как кажется. Кармен внимательно посмотрела на него, словно почуяв неладное, но промолчала. А донья Розария тем временем наполнила его тарелку добавкой, как в детстве, когда он возвращался домой, голодный как волк после целого дня в ганадерии. Здесь, в этом доме, окруженный семьей, Диего впервые за последнее время почувствовал, что может просто дышать. Не думать о долгах, не строить планы, не играть в опасные игры… Просто быть сыном доньи Розарии и братом Кармен. И этого было достаточно. *** Утреннее солнце уже начинало припекать, когда Диего стоял на лестнице, подавая Хавьеру черепицу. Зимние ветра повредили крышу, и донья Розария, смущаясь, упомянула об этом за завтраком. — Последний ряд, и готово! — крикнул Хавьер, ловко закрепляя черепицу. — Теперь твоя матушка сможет спокойно спать даже во время ливня. Диего кивнул, утирая пот со лба. Он взглянул на свои перепачканные глиной ладони и вдруг понял, что ему давно уже не было так спокойно. Никто не ждал от него каких-то подвигов. Простая работа, простая благодарность. Он уже и забыл, как это бывает. После крыши взялись за забор — несколько досок расшатались, и мать жаловалась, что куры разбегаются к соседям. — Эх, если бы все проблемы решались так просто, — вздохнул Манэуль, заколачивая гвоздь. — Сломалось — починил, и порядок. Диего улыбнулся, придерживая доску. В этих словах была мудрость, которой не хватало в его запутанной севильской жизни. — Мальчики, идите обедать! — донесся голос доньи Розарии. — Кармен приготовила паэлью! Деревенская жизнь текла размеренно и неторопливо, так не похоже на лихорадочный ритм Севильи. Утро второго дня застало их в оливковой роще старого Пабло, соседа доньи Розарии. Несколько деревьев повалило ураганом, и квадрилья помогала распилить их на дрова. — Это правда, что ты получаешь кучу денег за одно выступление? — недоверчиво спросил Пабло, наблюдая, как ловко орудуют пилой городские гости. — Когда как, — уклончиво ответил Диего. — Все зависит от арены и быка. — И все же эти деньги достаются слишком дорогой ценой, — проворчал старик. — Лучше жить долго и скромно, чем умереть богатым и молодым. Я вот прожил семьдесят лет и еще столько же собираюсь! Товарищи расхохотались над очередной мудростью старого Пабло, а Диего только улыбнулся, вспомнив свои долги... К вечеру вся деревня знала, что знаменитый матадор гостит у своей матери. К дому доньи Розарии потянулись соседи — кто с бутылкой домашнего вина, кто с корзиной овощей. Ужин превратился в сельский праздник. — Сыграй нам, Диегито! — попросила Кармен, протягивая гитару. Диего взял инструмент, задумчиво перебрал струны и затянул песню погонщиков быков, которую в детстве слышал от отца. О красоте родных мест, о тоске по дому, о несчастной любви. Мать тихо вытирала слезы, а старый Пабло покачивал головой в такт мелодии, что-то беззвучно шепча. Никто из присутствующих не знал, что в эти минуты перед внутренним взором Диего стояло лицо девушки с серыми глазами и россыпью веснушек на носу. Когда песня закончилась, несколько секунд длилась благоговейная тишина. Затем послышался шепот одобрения и тихие вздохи. — Ладно, хватит тоски нагонять, — усмехнулся Рамон. — Теперь давайте что-нибудь повеселее! Он взял гитару и заиграл задорную севильяну. Мануэль принялся отбивать ритм на импровизированном барабане из перевернутого ведра, а соседи — хлопать в ладоши и подпевать. Пепе, осмелев от вина, пригласил Кармен на танец, и она, к удивлению Диего, согласилась. Он наблюдал, как они кружатся — его сестра с алым цветком в волосах и юноша, чье лицо светилось от счастья. «Он смотрит на нее так же, как я смотрел на Веронику, — с горечью подумал Диего. — Интересно, закончится ли их история так же печально?» *** Третий день выдался особенно жарким. Пепе вызвался помочь Кармен прополоть огород. Юноша усердно работал мотыгой, пытаясь произвести впечатление, и краснел каждый раз, когда Кармен хвалила его старания. — Смотри-ка, малыш совсем голову потерял, — ухмыльнулся Рамон, дымя сигарой в тени лимонного дерева. — Да она и сама на него поглядывает, — ответил Диего. — Но Пепе мечтает стать тореро, а любовь к таким как мы приносит несчастье. — Это не мешает тебе самому влюбляться, — подмигнул Рамон. — Не думай, что мы не заметили, как ты вздыхаешь по ночам. Если бы вздохи могли что-то изменить... На четвертый день компания отправилась на местную речушку и устроила пикник под сенью старых ив. Кармен с наслаждением подставляла лицо солнечным лучам. — Ты выглядишь лучше, сестренка, — заметил Диего, присаживаясь рядом на траву. — В щеки вернулся цвет. — Доктор Гарсия говорит, что мне полезен свежий воздух и умеренное солнце, — ответила Кармен. — А еще радость и приятная компания. Она бросила лукавый взгляд в сторону Пепе, который старательно раскладывал на траве принесенную снедь. — Он хороший мальчик, — мягко сказала она. — Похож на тебя в юности, до того, как Севилья изменила тебя. Диего удивленно посмотрел на сестру: — Я изменился? — Конечно, — она взяла его за руку. — Ты стал осторожнее, жестче. В твоих глазах появилась тень, которой раньше не было. Диего отвел взгляд. — Просто много проблем, — пробормотал он. — Нелегко оставаться на вершине славы. — Это из-за женщины? — Кармен не дала себя обмануть. Диего долго молчал, наблюдая, как вода лениво струится между камнями. — Да, — признался он наконец. — В том числе. — Ты ее любишь? Повисла долгая пауза. — Это не имеет значения. Между нами слишком много преград. — Настоящая любовь преодолевает любые преграды, — уверенно сказала Кармен. — По крайней мере, так пишут в романах, которые я читаю в санатории. Диего улыбнулся и обнял сестру за плечи: — Жизнь сложнее романов, Кармен. — Или проще, — возразила она. — Мы сами все усложняем. *** Первые петухи только начали кукарекать, когда Диего встал с кровати и вышел во двор. В предрассветном сумраке белые стены дома казались призрачными, с виноградных листьев капала роса. — Не спится? — голос матери заставил его обернуться. Донья Розария стояла в дверях, закутавшись в черную шаль. В утреннем свете было особенно заметно, как она постарела, но глаза оставались такими же любящими и мудрыми. — Прощаюсь с домом, — ответил Диего, садясь на скамью. — Пора возвращаться в Севилью. Мать присела рядом. — Что-то тревожит тебя там, в большом городе, — сказала она. — Я вижу это в твоих глазах, сынок. Диего хотел соврать, что все в порядке, но под материнским взглядом почувствовал себя мальчишкой, который пытается скрыть разбитую чашку. — Там... сложно, мама. Слишком много людей чего-то от меня хотят. Иногда мне кажется, что я теряю самого себя в этой суете. Донья Розария положила руку на его плечо: — Помни одно, мой мальчик. Что бы ни случилось, какие ошибки ты бы ни совершил — твой дом всегда здесь. Здесь тебя любят не за славу или деньги, а просто за то, что ты есть. И эта любовь никогда не изменится. — Даже если я все испорчу? — тихо спросил он. — Даже тогда, — твердо ответила мать. — Материнская любовь не знает условий, сынок. Вскоре весь дом был на ногах. Кармен, несмотря на ранний час, выглядела бодрой, но грустной от предстоящего расставания. — Обещаешь писать каждую неделю? — Она крепко обняла Диего. — Обещаю, сестренка. — Он ласково погладил ее по волосам. — И приеду навестить, как только закончится сезон. — Главное, береги себя. Деньги ничего не стоят, если тебя не будет рядом. Если прощание с Кармен было болезненным, то материнские объятия и вовсе сжали ему сердце. В горле встал комок, который никак не удавалось проглотить. — Помни, что я говорила, — тихо сказала донья Розария, обнимая его. — Что бы ни случилось, твой дом всегда здесь. — Помню, мама. Повозка тронулась, и Диего долго махал рукой, пока дом не скрылся за поворотом. Лишь тогда он позволил себе откинуться на сиденье и закрыть глаза. Пять дней в раю закончились. *** На обратном пути квадрилья была странно молчалива. Даже Рамон, обычно не умолкающий ни на минуту, задумчиво смотрел на проплывающий пейзаж. Пепе откровенно хандрил, то и дело вздыхая и поглядывая в сторону Гинеса. — Что, малыш, тяжело расставаться? — наконец не выдержал Мануэль. — Кармен произвела впечатление? — Она... особенная, — краснея, пробормотал Пепе. — Не похожа на других девушек. — Все девушки особенные, пока не станут женами, — философски заметил пикадор. — А потом начинают пилить мужей за каждый бокал вина. Диего молча смотрел на знакомые места, но теперь они казались другими. Те же оливковые рощи до горизонта под ярко-синим куполом неба, но что-то изменилось. Или изменился он сам? Слова матери эхом отзывались в душе: «Твой дом всегда здесь». Эта простая истина казалась настоящим сокровищем — иметь место, где тебя любят просто за то, что ты есть. Но по мере приближения к Севилье тревожные мысли возвращались. Эспиноза ждет платежа. Мерседес, должно быть, злится на его внезапное исчезновение. А Вероника... «Вероника, — он глубоко вздохнул. — Что она думает обо мне? Ненавидит? Или просто забыла, как страшный сон?» — Севилья на горизонте, — объявил Мануэль. И действительно, впереди уже виднелись очертания предместий и возвышающаяся над ними Хиральда. Диего почувствовал, как тело непроизвольно напряглось. Пять дней покоя закончились — впереди ждали те же проблемы, что и неделю назад. Но теперь он смотрел на них по-другому. Кармен поправляется — значит, его жертвы не напрасны. А материнские слова дали ему то, чего не хватало, — внутренний стержень, понимание того, что он не один. Повозка въехала в предместье Триана. Шум города накрыл их — крики торговцев, стук копыт, гвалт обитающих здесь цыган. — В «Корал дель Рей»? — спросил Мануэль, направляя мулов через узкие улочки. — Да, — кивнул Диего. — Пора заняться делами. Делами. Звучит так невинно. А на самом деле — вернуться к плану Мерседес. К соблазнению Элены. К предательству людей, которые доверяют ему. Но выбора не было. Кармен требуется еще полгода лечения, а значит, нужны деньги. Много денег. И если для этого придется продать душу дьяволу — что ж, он готов. Когда повозка остановилась перед гостиницей, Диего, собираясь с силами, на мгновение закрыл глаза. Пять дней он был просто сыном и братом. Теперь же ему предстояло вновь стать Диего Торресом — великим матадором, орудием чужой мести и жалким должником. «Но я помню, кто я есть на самом деле, — подумал он, спрыгивая на землю. — И рано или поздно найду способ стать собой».