Глава 6

Глава 6. Обыск Февраль. Утро. Особняк Оболенских. Аня проснулась от стука дождя по окнам. Серое небо нависало над Петербургом, словно тяжёлое сукно, готовое поглотить город. В воздухе витала тревога — необъяснимая, но неотступная. Она прижала ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как садовник внизу подбирает опавшие ветви, сломанные ночным ветром. Сегодня должен был состояться бал в Зимнем дворце, но вместо радости Аня чувствовала лишь тяжесть в груди. — Барышня, вам письмо, — горничная Матрёна поставила на стол серебряный поднос с конвертом, украшенным императорской печатью. Аня вскрыла его дрожащими пальцами. Николай приглашал её на ужин после бала — «для частной беседы». Слова были вежливыми, но подтекст ясен: отказ невозможен. Она бросила письмо в камин, наблюдая, как сургуч плавится, превращаясь в кровавые капли. — Матрёна, приготовьте моё синее платье с жемчугами, — приказала она, пытаясь заглушить внутренний голос, шептавший о беде. Но беда пришла раньше бала. Полдень. Зал особняка. Стук в дверь прозвучал как выстрел. Аня сидела за чаем с кузиной Лизой, когда в зал ворвались шестеро жандармов в синих мундирах. Их сапоги гулко отдавались по паркету. — Графиня Анна Оболенская, — офицер с орденом Святого Георгия на груди шагнул вперёд. — По приказу его императорского величества производим обыск. Аня встала, гордо выпрямив спину: — На каком основании? — Сведения о хранении запрещённых материалов, — офицер бросил папку на стол. Внутри — донос с её именем, подписанный незнакомой рукой. Жандармы принялись крушить дом. Они срывали портреты со стен, вытряхивали ящики комодов, рвали подушки. Аня стояла у камина, сжимая в руке кулон с портретом матери. Вдруг один из солдат вскрикнул: — Вот они, ваше благородие! В его руке был черновик стихов, спрятанный в потайной нише за зеркалом: «Свобода — птица с опалённым крылом, Её песнь — плач по закованным мирам...» Офицер ухмыльнулся:— Арестована за распространение крамолы. Двое жандармов скрутили ей руки. Они вывели её из дома и посадили в карету, стоявшую у ворот. Аня смотрела на свой дом, удаляющийся вдали, и слёзы текли по её щекам. Она не знала, что её ждёт. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и одинокой. Сумерки. Петропавловская крепость. Сырость въедалась в кости. Аня сидела на голых досках нар, слушая, как где-то за стеной стонет узник. Её платье, ещё утром сиявшее жемчугами, теперь было в пыли и саже. Дверь скрипнула. В камеру вошёл Бенкендорф. При свете фонаря его шрам на щеке казался кровавой трещиной. — Зачем? — прошептала Аня. Он бросил на пол тетрадь — её дневник с детскими стихами. — Глупо хранить такое, — его голос был холоден, но глаза горели. — Особенно если пишешь о «цепях империи». — Вы... читали? — Всё, что касается безопасности государства, проходит через мои руки. Он резко наклонился, схватив её за подбородок:— Завтра вас будет допрашивать сам государь. Скажете, что стихи — любовная лирика. Ни слова о свободе. — Почему вы рискуете? Он достал медальон с миниатюрой девочкой — её глаза были точной копией Аниных. — Моя сестра. Её казнили за стихи в 1812-м. Я не спас тогда — спасу теперь. Он вышел, оставив на полу кинжал в ножнах. На клинке — гравировка: «Veritas». Внутри записка: «Для защиты от тех, кто называет себя защитниками». Утро. Зимний дворец. Николай восседал на троне, играя перстнем с двуглавым орлом. Бенкендорф стоял справа, лицо — каменная маска. — Аннушка, — император сошёл с возвышения, — ты знаешь, как я ненавижу предательство. Он провёл пальцем по её щеке. Аня вспомнила их поцелуй — тогда его губы пахли коньяком, теперь — железом. — Эти стихи... — он развернул листок, — «Свобода — птица с опалённым крылом». Мило. Но птиц подстреливают, Анна. Бенкендорф сделал шаг вперёд:— Ваше величество, экспертиза подтвердила — это любовная лирика. — Молчи! — Николай ударил его тростью по груди. — Ты всегда защищал её. Почему? Тишина повисла ненадолго. — Потому что её отец спас мне жизнь под Лейпцигом, — сказал Бенкендорф. — Это долг чести. Ложь была очевидна. Николай рассмеялся:— Честь? У жандарма? Он схватил Аню за волосы:— Ты будешь моей. Добровольно или... Дверь распахнулась. Вбежал адъютант с депешей:— Восстание в Варшаве! Император поднял лицо Ани на себя. — Но я хочу, чтобы вы помнили одну вещь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я — император. Я имею власть над вашей жизнью и смертью. Если вы попытаетесь меня предать, если вы не будете мне подчиняться, ваша жизнь станет адом. Вы меня поняли? Аня кивнула, чувствуя страх и отвращение. — Хорошо, отправляйся домой. — сказал Николай, отпуская её. Вечер. Особняк Оболенских. Дом был разгромлен. Аня бродила среди перевёрнутой мебели, подбирая обрывки стихов. Вдруг заметила на полу письмо Бенкендорфа: «Сожги всё». Она выполнила просьбу, наблюдая, как пламя пожирает её дневники. В пепле нашла непрогоревший листок — детский рисунок: рыцарь, спасающий деву из башни. На обороте — «А.Х.Б., 1805».