Глава 2. Бражничество и сватовство

      Кончики пальцев щекотало едва пробивающееся из-под земли травица. Яркая душегрея и красный платок, расшитый узорами, бережно сохраняли тепло даже в сырой весенней поре. Зима выдалась тяжкая, и лето не спешило пожаловать на наши земли.       Солнь не было видно за плотными облаками. Ярило, казалось, становился всё скупее на тёплые деньки, словно наказывал нас или угасал. Жреческие знания были нам недоступны, и людям приходилось лишь гадать да судачить за кружкой медовухи.       Верея всё звала меня. За сухими стеблями меня не было видать.       — Здесь я! Здесь! Всю деревню на ноги подымешь, да не уймёшься, — наконец отозвалась я, поднимаясь на ноги.       — Да хранят тебя Боги! Я так испугалась, сестрица! Уж думала, приключилось что с тобой али от горя утопилась, — очи Вереи были полны слёз, когда она подбежала ко мне, обнимая и прижимая к своей высокой груди. — Дурëха! Зачем сидишь здесь? Туман руки протянет — не отвертишься! Сколько наших так заворожило и не вернулось, — я обняла сестру в ответ, прижимаясь к ней и вдыхая благоуханный запах её платка. — Пойдём, сестрица, в дом родимый, там тётушка снеди разной принесла. Матушка кваску холодного да яблок мочёных из погреба достала, которые тебе по сердцу. Папенька перестал браниться, и мы сразу тебя искать пошли.       — Ладно, пойдем, — молвила я, и тут же столкнулась с пристальным взором Драгана, что стоял неподалеку. На лице его играла ехидная усмешка, словно кисловатая клюква недавно поспевшая. Я эту усмешку слишком хорошо знала. С детских лет, когда Драган не гнушался мучить меня самыми подлыми способами. Обливал ледяной водой, от коей пробирало до костей, подкидывал в лапти раскаленный уголек или запирал на весь день в тёмном овине. И всегда на лице его сияла эта ухмылка, эта насмешка, кою я разгадать не могла и не желала. С юных лет во мне пылала лишь черная ненависть к этому негодяю, но ныне… Не видела я смысла обращать хоть малейшее внимание на него. Слишком великою милостью было бы мое внимание для него, во всяком случае прямое. Издеваться над ним изподтяжка, пытаясь изжить его их нашего дома и иногда бесить его моей спокойной речью, мне собой не запрещалось.       Мы отправились в путь. Скотоводческие угодья находились в нескольких саженях от деревни. До дома предстояло идти немалое расстояние. Наша деревня была самой крупной среди всех окрестных. Прежде на отшибе располагались пять деревень, но две из них канули в лету. Одна из них исчезла в день нашего с Вереей рождения. Вторая же сгинула совсем недавно, точнее, три года назад. Когда морок начал пожирать их владения, жители тех деревень мирно спали в своих избах. Почти все погибли, но те, кто бодрствовал в те страшные ночи, успели спастись. Их было очень мало.       До дома оставалось рукой подать, но Верея увлеклась беседой со своей лучшей подругой Татой. Я стояла рядом с Драгоном, почти плечо к плечу, и мы мрачно наблюдали за смеющимися девицами.       — Отчего ж ты сбежала? Только сеструшку до слез довела.       Я молчала, будто ушей своих не слыхала. А кузнец от гнева своего пар из ушей выпускал, словно из трубы печной. Не разумел он, что противен мне до крайности, что язык мой не поворачивается и слова молвить ему. А у него точно горн кузнечный внутри разгорался и огнем палил.       — Вишь ты, какая гордая стала. Не пастушка уже, а сама жрица. Да только жрицы навозом не пахнут, аки ты.       А я все молчала. Его ж огорчало, что не злюсь я, ведь ему любо было мою злость узреть.       — Говори громче, а то и вовсе не слыхать твоего кукареканья, — молвила я тихо, почти ласково.       — Я что, петух по-твоему?       — Воистину так. Глянь-ка, какая рубаха новая у Деяна, — я махнула головой в сторону местного мужика, у которого на рубахе били вышиты два петуха. — Видать, мастерица-вышивальщица постаралась. Тебе бы такая тоже к лицу пришлась.       Драган фыркнул в ответ.       — Фыркать удел коней. А у коней глаза добрые. Где ж ты не там свернул?       Меж нами вновь гремели громы да молнии сверкали. Драган то ли гневался, то ли ответ подыскивал, а я едва сдерживала смех и улыбку. Но нашу тихую перепалку прервала Верея, которая радостно возгласила: «Идемте, други, дальше!».

***

      Уж который час томилась я в ожидании, когда же закончится пиршество. В нашей просторной избе собралось всё наше семейство. Тётушка Вера — сестра матушки, её супруг Истислав и двое чад их. Бабушка Забава и дедушка Мстислав — родители матушки. Брат батюшки, Дарён, с женой Здеборой и новорожденной дочкой, а также их двое сыновей малых лет.       Отец же мой молчал, яко немой, лишь волчьим взором зыркал на меня. Ведала я, что не будет он со мной речи вести несколько седмиц. А может… От злобы своей согласится он на брак мой с Калманом, дабы в отчаянии я пала на колени и молила его о пощаде, дабы отказался он от моей судьбы замужней.       Пока все родственники злословили о том, как Катерина из соседней деревни сменила уже третьего мужика, я, с тоской в глазах, наблюдала, как домовой безуспешно пытался изгнать кикимору из нашего дома. Как жаль, что, будучи ведьмой, я вынуждена была лицезреть эту комедию в одиночестве. Уж так повелось, что эта зловредная кикимора метила в жены нашему Вячке, посему являлась к нам с завидным постоянством. Я бы с радостью пришла на помощь домовому, но в любовные дела лезть не люблю.       — Алкиона, ты совсем заморилась, аки тень. Кожа да кости, скоро и вовсе красоту свою утратишь, — молвила тётушка Вера, обеспокоенная моим видом.       — Воистину, — подхватила баб Забава, — будто нарочно не ест, чтобы никто за муж не взял. Кому такая тростиночка нужна? Ни детей родить, ни по хозяйству помочь, токмо в лесу да на лугах своих прохлаждаться будет. Смотри, внучка, как не так — проклятой объявят! И так уже недобро косятся.       — Не несите чепухи, бабушка! — вскричала Верея, схватив меня за руку.       — А ну не смей на старшую бросаться! Устами моими правда вещает.       — Верея, — прошептала я тихо, дергая сестру за сарафан. — батюшка сейчас разгневается, и нам худо будет…       — Из ваших уст только глупости всякие сыплются! Она ведь ваша внучка, такая же, как я! А вы её не щадите! А вы что молчите, матушка и батюшка, родную дочь свою так позорите!       Все притихли, уставившись на нас с Вереей. Особенно взгляд отца не сулил ничего доброго. Пришлось мне выручать положение. Под столом я взмахнула ладонью, приказывая стихии разбушеваться, и огонь из печи начал валить прямо в дом. В доме поднялся испуганный визг детей и девиц, а я едва сдерживала смех от такой нелепой клоунады, но чтобы не вызвать подозрений, пришлось присоединиться к всеобщему воплю.       Наши двоюродные братья Зоран и Истома, во главе с Драганом, батюшкой и дядей, отправились за водою студёной из колодца. Матушка с тёткой спешно покрывали огонь холстом, дабы унять его жар. А я, Верея да Здебора, старались успокоить малую Злату да малых братьев Добрана с Гораном, коим было пять и три лета от роду.       Когда пламя усмирили (не без моего содействия), никто и не вспомнил о недавнем раздоре. Прибрали всё по местам, а затем собираться стали в крчеменицу.       Пивной дом стоял в самом сердце нашей деревни, и выглядел он как большая изба. Внутри него стояли столы да лавки, а посреди всего — большая печь. С приходом тепла всё выносили на улицу, в стужу же все умещались в избе. «В тесноте да не в обиде! " — всегда приговаривали гости хмельной.       Заведовала пивным домом семья. Баба Горислава — грозная женщина с огромными чёрными очами и длинной копной седых волос — была настоящей гром-бабой. Муж её, Добровлад, был тихим и смиренным, слушал жену и не перечил ей, возможно, он побаивался её. В округе все уважали Гориславу, поэтому не затевали драк в её корчме. В отличие от кабака на окраине деревни, где хозяйничал Ëрш — бражник и драчун, в хмельную Гориславы впускались девицы, женщины и дети.       Как выглядит кабак, я не ведаю, да и неинтересно мне, где бражничают старики да мужики с лесоповала.       В остальных деревнях, окромя кабаков да корчм, и нет ничего, потому люди из дальних весей часто гостят в нашем граде. Отчасти потому, что иные деревни невелики и не имеют ни купцов, ни скотоводов (единственный скотовод у нас — батюшка мой), ни жрецов. Старейшина же общий на три деревни приходится. А пуще того, туманы окутывают те деревни, и вся молодёжь к нам собралась. Остались токмо старики да семьи с детями. Посему в наших хмельных часто выпивали и жители других уездов, отчего иногда там было не протолкнуться. К тому же в нашей деревеньке никогда не было дефицита хмеля.       А мы уж подходили к пивному дому. Издалека видать было, как толпа у ворот собралась. Я плелась позади всех, в душегрее укутавшись и в рукав зевая во всю ширь. Все весело гоготали, а мне на сон тянуло. День сей меня изрядно измотал.       Ввалились мы всей гурьбой в хмельную. Старшие с детворой к старейшине отправились, Верея Драгана к подругам своим потянула, братья двоюродные к прочим молодцам отошли. А я, как всегда, одна осталась. Поджав губы, хмыкнула я и к дальней лавке отошла. Скучать мне весь вечер али сбежать, зная, что вряд ли хватятся, тем паче отец на меня зло держит, а Драган Верею остановит да от моей пропажи отвлечет. Честно сказать, обидно мне сие. Не стану лгать. Лицемерить себе — глупость великая. Но решила я повременить с запасным планом и на всех со стороны поглядеть.       Окончательно меня приколотил взор волхва — внука жрицы. Коли память не изменяет, звать его Озар. Очи его чёрные, как уголь, внимательно и с интересом на меня глядели, он явно не стеснялся проявлять то, что чует. Сидел он за тем же столом, где Верея с подружками, но окруженный женским вниманием, он зачем-то на меня, девицу с самой дурной славой во всех трех деревнях, обратил взор свой. Не будь я скотоводова дочь, давно бы прокляли да нечистой провозгласили. Людям, живущим в страхе, всегда надобен козел отпущения.       Я гордо выпрямилась и вскинула бровь, безмолвно вопрошая: «Что?». В ответ он усмехнулся, но глаз не отвел. Мне стало не по себе, и я поднялась, направилась к выходу. Мимоходом кивнула Верее, чтобы сестрица не потеряла меня. Перестув через порог, я вдохнула свежего воздуха, полегчало. Решила я в дом воротиться и лечь на покой. Сошла со ступеней, почти до ворот дошла, но тут пальцы горячие мою руку перехватили. Не видать было, кто это — тьма кругом. Но мужскую силу ощутила, и стало противно, как в тот злосчастный день. Хотелось ударить, закричать, убить и бежать без оглядки. Но когда меня к стене избы прижали, где никто не увидит, разглядела я, кто меня схватил. Волхв это был. Пришлось мне голову задрать, чтобы разглядеть.       — Испугалась меня? — Озар смотрел прямо, с лукавой усмешкой. Прямой нос, полные губы, черные кудри, обрамлявшие лицо, делали его весьма привлекательным молодцем. О чём я только думаю?       — Волхва страшиться позорно. Вы же, уважаемый человек, — речь моя льётся как мёд, обводя многих вокруг пальца. Но я знавала, что жрецов да волхва не обмануть в этом деле, потому и сторонилась их. Они видят нечисть как и я. Правда не всю, но многую в основном они чувствуют чьë-то присутствие например домового но увидеть они его не могут.       — Вишь как заговорила, — усмехнулся Озар. — А на плясках ранешних помыслилось мне, что померещилось. Но нет. Слишком ярко очи твои горят, аки кошачьи во тьме светятся. Талантом владеешь, но меня не обманешь.       Я напряглась ещё пуще.       — Что вам надобно? Не разумею о чем глаголете, — пыталась я брезгливо отстраниться от тела мужского, да не выходит. Слишком крепка его хватка.       — Помощи прошу, — нехотя молвил волхв.       — От меня? — я усмехнулась. — Я простая пастушка. Мяса дармового захотелось?       — Смеёшься? Не ведал, что пастушки ведьмами бывают.       Я замолкла, глядючи на молодца исподлобья, потихоньку пытаясь отстранить его от себя.       — Так бы сразу и сказала! Очи твои горят, словно звёзды и Луна вместе взятые.       — Что вам надобно? — со злостью отчеканила я.       — Помощь молодой сильной ведуньи высоко ценится. Венцена с Сирин отказались помочь, а более ведьм на наших землях я не видывал, по крайности сильных, — Озар отошёл от меня, и я с облегчением вздохнула.       — Не скажете?       — Чего?       — Что я ведунья.       — Воля твоя. Тайну твою унесу с собой в могилу, не переживай.       Я простерла длань, объятую пламенем горячим. Желала я клятву скрепить. Признаться честно, не ведала я, откуда сие умение ко мне пришло, но внутри меня что-то направляло и подсказывало, как чары творить. Однако и наставления благой моей учительницы не прошли впустую, ибо она поведала мне о колдовстве об этом. Но тогда не спорилось у меня, худо выходило. Мы знали, что не все тайны природы моей раскрыты, и в глубине души возрадовалась, когда волхв подошел ко мне, он владел множеством писаний древних. Если я их изучу, надежды наставницы не пройдут даром.       — Что это? — вопросил он с подозрением.       — Клятву скрепим, — ответила я твердо.       — А сдается мне, что сделку с нечистью заключаю.       — Отчасти так оно и есть, вы сами разумеете.       — Не в твоей власти условия мне диктовать.       — Разве? Коли хотите, говорите, что ведьма я. Все равно люди ждут, кто осмелится сие громко молвить. Поверят даже самому захмелевшему бродяге, а волхву и подавно. Истина сия наружу все равно выйдет, все труднее мне свои силы удерживать.       Озар хмыкнул.       — И какие же твои условия, чародейка?       — Вы дадите мне доступ к древним писаниям о ведьмах.       — А ты уверена, что такие писания существуют? — Озар пытался уловить мою хитрость, но я была настороже.       — Уверена, — ответила я.       — Допустим, но что будет, если я нарушу клятву?       Опасения мужчины были очевидны, как день. Перед ним стояла настоящая ведьма, с голубыми очами, горящими, словно пламя, и рукой, обжигающей, как раскалённый металл.       — Коли осмелитесь клятву свою нарушить, то через пять дней примешь муки адские и смерть свою встретишь.       Озар, с серьёзным взором, пристально смотрел мне в очи, но всё же крепко сжал мою руку своими длинными перстами. Моя маленькая ладошка утонула в его руке, как капля в озере.       — Согласен, — молвил он твёрдо.       И тут же нас охватило пламя, которое вскоре угасло, оставив нас в кромешной тьме.       — Приходи к овчарне послезавтра в полдень, там буду тебя ждать, — произнесла я, пройдя мимо Озара, и направилась в сторону дома. И долго ещё чувствовала я его обжигающий взор, что жёг мою спину, словно раскалённый уголёк…

***

      Я стояла над бездыханным телом Вторака, не мигая глядя в его стеклянные очи и посмертную гримасу, что отражала его неспособность пережить то, что я с ним сделала. Мужчина скрючился пополам, прижав свои хилые руки к животу. Во мне не было ни растерянности, ни печали, ни страха — лишь первозданная ярость, что не вмещалась в моё юное тело. Я жаждала, чтобы Вторак восстал из мёртвых, чтобы я могла вновь его убить, чтобы он почувствовал мою злость, чтобы его тело и душа обратились в прах, чтобы от моей ярости не осталось и следа, выплеснуть её всю до капли и вдохнуть полной грудью. Но этот негодяй испустил дух быстрее, чем я успела выкрикнуть все проклятия, что рождались в моей голове, словно по щелчку.       Немного успокоившись, я взглянула на своих овец, что беззаботно щипали траву. Понимая, что если меня найдут рядом с телом, все всё поймут. Поймут, кто я такая, что я сделала, но не поймут причины. Отправят в туман.       — Не страшись, дитятко, — раздался голос за спиной, как летний ветерок. — Он по заслугам принял кару. После тебя бы он всех девиц юных в полон взял, а ты не дала злу разгореться.       Я обернулась, но никого не увидела. Голос звучал словно из ниоткуда, будто сам воздух говорил со мной.       — Не здесь я ныне пребываю, — продолжил голос. — Хочешь, научу тебя так же? Станешь ведьмой могучей, с великой силой. В тебе потенциал великий заложен. А ныне делай так…       По наказу голоса я опустилась на колени, перевернула дядьку на спину и закрыла его остекленевшие очи и разинутый в ужасе рот. Поворотив его голову чуть вбок и согнув руку в локте, я положила её под затылок, а другую вытянула и закинула ему на брюхо. Издалека могло показаться, что он просто спит.       — Уведи своё стадо подальше отсель. Я навещу тебя позднее.       Я отвела свой скот на иное пастбище.       Не знавала я тогда, что повстречала в тот день самую мудрую наставницу, мою верную подругу и матушку. Кою возлюблю и буду почитать как родную…       Проснулась я от горестных всхлипов мальнькой Златы. Оказалось, что родичи в нашей избе ночевать остались. Потому Верея со мной рядом прилегла. А я, на просторной лавке моей, и не заметила.       Веки свои с трудом разлепила. Поднялась и осторожно через сестру переползла. Лавка соседняя и сундук были заняты. А по комнате ходила Здебора укачивала дочь, она мне улыбнулась, а я ей в ответ. Спустившись с лестницы на цыпочках, я увидела остальных. На печи, как обычно родители почивали. На кухонных лавках тоже народ спал. Я кувшин с водой с стола взяла, отпила глоточек, потом поднялась, сарафан шерстяной надела, душегрею и платок повязала.       Погода была студёней, чем вчера. Моросил мелкий холодный дождь. Небо хмурилось, снова тучами обложилось. А весь люд ещё спал.       — Рано ты сегодня, — на крыльце, укутавшись в одеяло, сидел кузнец. Брови его вразлëт, торчали ещё смешнее, чем обычно, видно от усталости. Видать, похмелье его терзало.       — Глядишь, словно помощи просить собрался. Не гляди так Верея, матушка али тетка помогут, коли встанут. — лениво молвила я, спрыгивая с крыльца.       Драган тяжко вздохнул, но более ко мне не обратился. Я же, подгоняемая его взглядом, поспешила скрыться за забором.       В овчарне царила тишина, пока не вошла я. Мои верные овечки, завидев меня, устремились искать ласку в моих руках. Каждому уделив внимание, я накормила и напоила их. Затем отправилась к свиньям, курам, гусям и коровам. Меняла подстилки, затыкала щели сеном, кормила и воду носила. Как от таких трудов поправиться да округлиться? На моих руках мускул больше, чем у многих мужиков.       Управившись со всем, снова направилась к туману. Села, глядя вдаль, прислушиваясь и напевая, пока не ощутила чьё-то присутствие. Обернулась — поодаль стоял один из жрецов, самый рослый и могучий. Лицо его всегда скрывал бычий череп, а руки всегда сжимались в кулаки. Мне всегда казалось, что мы чем-то схожи. Словно неприкаянные души, мы мечемся в поисках ответов неведомо на что. Но мы никогда не говорили. Нашему диалогу имя тишина. Мы общаемся лишь глазами, точнее, это он говорит с моими. Его глаз я никогда не видела. По обыкновению через пару-тройку минут он отвернулся и ушёл, а я вернулась к своей одинокой медитации.       Когда подошло время завтрака, я встала и отряснулась. Пора было возвращаться домой, как никак сегодня посиделки…       Когда я дошла, увидела дым из трубы бани. Небось Верея решила освежиться после вчерашнего и перед сегодняшним. Я сразу поспешила туда и застала сестру полураздетой.       — О, привет! — обрадовалась сестра.       — Привет, — улыбнулась я ей в ответ. — А Ганну…?       — Мама сказала, что сама её помоет после нас. Велела быстрее помыться и идти на посиделки.       Я хмыкнула что-то неясное и тоже стала раздеваться. В парилку мы зашли вместе, сели на полог и притихли.       — Ты когда вчера уходила, за тобой Озар пошёл. О чём вы говорили? — неожиданно спросила меня сестра.       — Озар это который волхв, что ли? — прикинулась я дурочкой.       — Да, я уж подумала, что вы видетесь тайно. Он на плясках с тебя взгляда не сводил и вчера тоже.       — Не знаю, я даже не знакома с ним, — солгала. — Где ж это видано чтоб волхв пастушку обхаживал.       — Не просто пастушку, а скотоводову дочь. Не принижай себя, у нас богатый дом и уважаемый отец к нему старейшина и сын его благосклонны — Верея фыркнула, точно заяц-беляк. — Про тебя всякое говорят, а ты будто и не против. Словно так и есть и ты совсем не такая какой выставляешь себя. Какой я тебя знаю! Вот я, Тата и Д…       — Драган?       — Драган! Мы не верим в то что люди говорят.       — Верю, — я погладила Верею по голове, и порой мне думалось, что это я её старшая сестра, а не наоборот. — Не бранись, милая.       — Ладно уж, — буркнула сестра, сделав несколько глубоких вдохов. — А кого ты на этот сезон в пару себе возьмёшь? — перевела тему.       — Того, кто осмелится подойти ко мне. Вариантов-то у меня не так уж и много. Милон нынче влюблён, значит, к своей возлюбленной направится. Цветан недавно женился. Они могли бы просто из дружбы подойти, да уж заняты теперь.       — Не разумею я, что за беда с мужиками приключилась? Ты же писаная красавица! Поджарая, стройная, изящная, как лесная лань. Редкая красавица ты, сестра.       Я неопределённо пожала плечами, вытаскивая веник из таза. Не знала Верея что я мужчин как огня боюсь, поэтому не общаюсь с ними, а дружбу вожу только с теми с кем с детства лажу.       — Как и ты. Взгляни на себя. Глаза твои — как свежекошенная трава. Грудь высока, бёдра широки, смотришь на тебя — и вся ты здоровьем пышешь. Оттого и ходят за тобой молодцы.       — Ну полно, полно! Мы обе красны девицы. Найдем себе добрых молодцев, пригожих да хозяйственных, под стать нам.       — Калман точно не годится, — усмехнулась я.       Верея залилась громким смехом.       — Да ведь Драган вчера к нему подходил, долго беседовали. А ты знаешь Калмана, он без кулаков не может. Хотел было ударить, да Драган быстрее оказался. Теперь у твоего суженого под глазом синяк на пол рыльца.       — Правда что ли?       — Истинная правда! Теперь Калман к тебе и близко не подойдет, и свататься не станет.       Я расплылась в улыбке.       — Благодарствую тебе, сестрица.       — А что я-то? Драгану благодарствуй, он сам подошёл, я его не подсылала.       — Воистину?       — Воистину. Он сам. Я сперва не поняла, куда он направился. А потом узрела, что Калман в хмельную зашёл. Ну и пошли они беседовать, а за ними я и Тата увязались, дабы не подрались они до смерти.       — Коли так, то поблагодарствую.       Верея хлопнула в ладоши от радости.       — Не радуйся преждевременно, я лишь скажу спасибо. Общаться с ним я не намерена.       Сестра надула губы.       — Ну и ладно. Пойдём собираться.       Вошли мы в дом, разгоряченные и раскрасневшиеся, и уселись подле печи, дабы волосы обсохли быстрее. Схватили пышные, только что из печи вынутые булочки, что пекли матушка, тетушка Вера и Здебора. Обсохнув и посмеявшись, поднялись в горницу и выпроводили братьев, что в бабки на полу играли.       Расчесав волосы, принялись плести косы, да по отцовскому наказу вплели по ленточке в них. Оделись по-девичьи, как подобает незамужним, и отправились к дому Милки, где посиделки проводились.       У избы уже собрались все незамужние подруги Вереи, так что вошли мы все вместе. Распределили обязанности и принялись за работу. Я с Вереей взялась ткать половички, а другие девицы вязали, вышивали, шили да пряли свои рукоделия. На кухне же хлопотали женщины постарше, готовя угощенья для нас, молодежи, на вечер, когда начнутся гулянья с молодцами.       — Алка, запевай! — воскликнула сестра.       — Начинаю петь страданья да про любовь про свиданья, — запела. — запою я так уныло чтоб сдалека слышно было, подружечкя, дорогая, расскажи любовь какая да любовь хитрая и злая лучше б её я не знала.       Прочие девицы подхватили песню. Так и сидели, рукодельничали да протяжные песни тянули.       — Алка, ну что-что, а поёшь ты, словно соловей! — улыбнулась Тата.       Девушки дружно закивали головами. Так и просидели мы до самого вечера. Пели, трудились и тихие беседы вели, пока с грохотом да свистом в избу парни не вошли. Женщины, что на кухне корпели, уж разошлись по домам. В доме осталась токмо молодёжь.       Света в горнице было мало, дабы в укромных уголках воркующие пары могли спокойно знакомиться, сближаться да лучше узнавать друг друга.       Пальцы мои совсем занемели от работы. Разминая их, я отошла в самый тёмный и дальний угол избы, с улыбкой наблюдая, как к Верее подошёл статный молодец. Звали его, кажется, Иваном. Голубоглазый, чернобровый, с кудрявыми волосами. Ланиты Вереи зарделись, но она отказала ему в том, чтобы быть её парой на этот сезон. Чему я не обрадовалась, ибо сестра моя ждала Драгана. Он пришёл, поймал мой взор, долго смотрел, а потом, взяв её за руку, уселись они вместе на лавку. Я недовольно фыркнула, не одобряя выбор сестры.       Мне уже довелось отказать пятерым ухажёрам. Не по нраву они были мне. Видели во мне неопытную и наивную девицу, кою легко можно обмануть и склонить к пороку. Но когда подошёл шестой, я уж хотела бежать. Это был племянник дядьки Вторака, Орлик. Лицо моё исказилось от неприязни. Что ему надобно? Вся их семья на меня грех возводила, мол, я погубила их достопочтенного, доброго, красивого и благородного брата, дядю и сына.       Орлик протянул свою тощую длань в пригласительном жесте. Его очи, карие и мелкие, как у Вторака, бегали туда-сюда, а уста растянулись в омерзительной полуулыбке.       На помощь пришел человек, от которого я такого жеста никак не ожидала. Да и во снах не посмела бы такое помыслить. Это был Озар. Он присел подле меня, приобнял за плечи. Меня тотчас окутал его аромат — чабрец, мята и смородина, так можно было описать его запах.       — Извини, братец, — молвил волхв Орлику, — но с Алкионой у нас давно уговор был, что этот сезон вместе будем.       Орлик не молвил ни слова в ответ. Сморщился да отошёл прочь.       — Сезон вместе будем? — спросила я, повернув голову и встретившись с его тёмными очами.       — Воистину, ведунья, я тебя спас, — ответил он.       — За сие я вас сердечно благодарю, но… — попыталась я скинуть его руку со своих плеч, да он лишь ближе притянул меня к себе. От него исходил жар, от коего голова моя закружилась, лицо его было совсем близко. И подумалось мне, что близость его не противна мне, как многих иных мужчин, ведомая новообретённым чувством, я немного расслабилась. Но лишь немного. — Отчего же вы мне помогли?       — Вижу, как на него смотришь. Точно зверь загнанный, не знающий, защититься али убежать, — невольно улыбнулась я. Утешительно было слышать, что он так точно передал мои чувства словами. — Тем паче помню я тот скандал пять лет назад, когда дитя невинное обвинили в убийстве. Разве ты виновна была?       — Нет, — ответила я, не колеблясь.       — То-то и я тогда так думал. И яга так полагала, оттого во многом из-за её влияния от тебя отстали, — Озар слегка отстранился, откинулся на лавку, но руки не убрал.       Приятно знать, что кто-то вступался за меня, хотя слова его звучали нелепо в свете того, что убийство всё же совершила я.       — Отчего ты на «вы» ко мне обращаешься? Я не много старше тебя.       — А сколь лет тебе?       — Двадцать четырею       — Видишь, ты старее меня… то есть много старше! — потешалась я над ним весело. — А нас учили, что к старшим надобно с почтением относиться.       — Какая же ты чуднáя, — молвил волхв задумчиво. — Даже по нраву мне твоя необычность.       Я смутилась, чувствуя, как щеки мои запылали, словно от жара печи. Странное, неведомое мне доселе чувство охватило меня.       — Ты сегодня тише, чем вчера была. Вчера ты прямо нечистивое отродье была, а ныне кротость твоя умиляет.       — При людях стараюсь иной быть. Личину невинной пастушки, доброй дочери, верной подруги и сестры держать надобно, а не ведьмовскую натуру являть.       — Оно и понятно. Не худо выходит, да при мне не забавляй себя игрой, — лениво молвил волхв. — Видел я, как от молодцев ты шарахалась. Отчего же мне дозволяешь приближаться?       — Клятву дал ты, да и неписаное правило есть: коли попытаешься мне вред причинить на пятый день и помрешь…       — …в муках адских, — улыбнулся он. — Забавно выходит. Очи твои круглы, яко оленьи, речь сладка, аки мед, а помыслы твои — бесовские.       — Почему же бесовские? То ради моей сохранности.       Не страшусь я его. Вчера просто от неожиданности душа в пятки ушла. Но али обет сей мне уверенность придаёт, али чары его чаруют, а может, душу мою манит неведомое чувство — доверие к мужчине. Ведаю я, что волхв сей не обделён вниманием женским, да что там говорить, завиднее жениха после Озара токмо Драган, что, верно, не ищет он женского внимания. А Озар пред глазами моими яко мудрый наставник предстал, человек, коего боги своим благословением одарили, коего почитают и любят.       До крайности любопытна мне вся мудрость его, все речи, что от богов слышал, всё, что ведает о тумане. Хочу я лишь одним глазком взглянуть на мир его оком. Глазом того, кто невзгод, боли и гонений не ведал, а токмо восхваления и почести принимал. До дрожи любопытно мне сие. И не стыжусь я того признавать.       — Ой, ребята! Влас да Ждан явились! Ныне песни зачинать будут да плясать будем! — звонкогласная Ляля объявила.       — Пойдём? Пусть все молодцы узрят, с кем пляшешь ты, тогда отстанут навек. — Озар протянул ко мне руку свою.       — Не умею я плясать, — молвила я, смущаясь.       — Не принижай себя в день равноденствия, ты самых искусных плясуний перетанцевала. Гибкая и прыгучая — то, что надобно.       Колеблясь, я всё же вложила свои персты в его длань, ощущая незнакомый трепет и предвкушение.       Девушки стали зажигать свечи и светильникис лучинами, и от того в избе стало совсем светло. С Озаром на свет мы вышли, держась за руки, что вызвало у многих интерес и даже зависть. У Вереи глаза округлились, у Драгана ноздри раздулись, а девицы, коим Озар был по сердцу, стали недовольно шептаться. А мне стало просто любопытно и весело, словно душа моя запела. Даже если это какая-то забава волхва, ну и пусть. Я и обиды на него держать не стану. Просто буду вспоминать этот дивный вечер, когда-нибудь через многие лета, сидя в одиночестве в избе своей, проклятая и нагая в своей бессильности, зная, что могут убить за слово неверное, зная, что сожгут мою обитель, коли что не так скажу.       Ощущаю ли я себя живой? Пожалуй, да.       Весь оставшийся вечер мы кружились в танце. Меня пьянило то, что он смотрит на меня с таким интересом и жадностью, что его взор словно магнит притягивал мою душу. Ему по нраву было, что я не прячу своих чувств и отдаюсь ритму, словно пьяная от радости и восторга. Мне же было по сердцу, как Озар, время от времени, подхватывал меня за талию, и это не было похоже на то, что было с Втораком. Конечно, большего я ему не позволяла, держа его на расстоянии, ещё немного опасаясь.       Мне было по сердцу, что он мне по нраву, а я ему, и как ведьма, я это знала точно…