Глава 3. Волховы будни

На следующее утро:

      Проснулся я на заре, позже обычного. Тело мое сладко тянуло от вечерних гуляний, а в голове ни одной мыслишки не осталось. В носу стоял её аромат, как сухое кедровое дерево, будто часто бывала она в чащах наших густых лесов. Не встречал, чтоб от девицы так пахло.       — Озар, бабушке совсем худо стало! — крикнула Сиана из глубины избы. Я мигом вскочил, с нагим торсом, аки стрела, помчался к Ингигерде.       Они были на кухне. Бабушка надрывно кашляла, харкая в белый платок густой алой кровью. Лицо её побледнело, осунулось на несколько вершков, но все равно упрямилась, как упрямый бык, когда я предлагал ей помощь. Я упал пред ней на колени, откинул седую прядь…       — Я отыскал ту, что поможет нам. Тебе, — тихо молвил я, словно оберегая тайну. — Она не возьмет с нас ничего, зла не сотворит.       — Откуда ведаешь? — с недоверием спросила она.       — Млада совсем, — улыбнулся я, обнажив зубы. — И добра душой. Поможет более, чем надобно будет.       Бабушка тяжело вздохнула, будто тяжесть мира легла на её плечи.       — Для чего я вам, старуха, нужна? Вы уж взрослые совсем стали.       — Мы не окончили дело своё. Ведьма дарует нам отсрочку.       Глаза бабушки вспыхнули огнём азарта. Этим всегда можно было её завлечь. Она любила своё ремесло пуще всех нас. Ради своего дела она загубила собственную дочь, нашу с Сианой мать.       — Ладно, приведи её поскорей, — молвила она, снова надрывно закашлявшись. Кашель её был громкий, свистящий, словно осенний ветер в голых ветвях. Сердце сжималось от жалости и отвращения одновременно. Не мог я сказать, люблю ли её или ненавижу, но одно знал твёрдо — не время ей уходить из этого мира.       — Сей же час приведу, — отозвался я, обернувшись к сестре. — Сиана, а который час ныне?       — Полдень уж близится, — ответила она, глянув в окно на солнце, что клонилось к зениту.       Я вспомнил слова Алкионы: «Приходи к овчарне послезавтра в полдень, там буду тебя ждать». Времени оставалось в обрез. Наспех натянув рубаху и накинув меховой кафтан, я отправился в путь.       На улице стояла слякоть, тепло никак не желало возвращаться. Холод, зимний холод пробирал до костей. Боги явно не благоволили нам, насылая стужу. Если она продлится, урожая не видать, и тогда наступят поистине голодные дни.       Приходилось возвращаться домой за треухой — ох, как мерзли уши да шея! Вступаю по деревне, а мне кланяются люди, приветствуя. Девушки знакомые машут руками, улыбаются широко, да только завидев, что другая тоже машет, ревниво зыркают друг на друга. Забавляло сие зрелище. А вчера и вовсе Леля да Зора, узрев меня с другой девицей, видать, совсем обиду затаили. С одной стороны, льстило мне сие, а с другой — досада брала, что кто-то меня своим почитает.       Вдалеке уже различались небольшие скотоводческие постройки, огражденные высоким забором, а совсем далеко виднелась маленькая, хрупкая фигура, несущая коромысло на узком развороте плеч. Я поспешил, желая ей помочь. В голове мелькнула мысль: «Неужто за всем этим огромным хозяйством одна она приглядывает? А ведь батька её — хозяин умелый, а её саму Алкиону кличут неумехой». Стало мне даже жаль её, ибо несправедливость не знает оправданий.       Когда я её догнал, она уже подходила к дверям овчарни. Я подумал, что забирать вёдра будет напрасным делом — воду расплескаем. Поэтому, обогнав её, я открыл дверь и обернулся к ней. Она выглядела удивлённой. Её рыжая коса лежала на плече, спускаясь к груди, осиной талии и ногам, укрытым широкой юбкой. Одежда на ней была великовата, видимо, поэтому она всегда затягивала пояс на талии потуже. Сегодня её глаза казались синими, как распустившиеся васильки. Ланиты её румяны от холода, полны уста и кругло личико. Запястья тонкие, как ветви, но держат крепко и цепко. Она была весьма недурна собой. Я бы даже сказал, что она одна и из самый красивых девиц, на мой вкус. Хотя для ведьм обладать необычной внешностью — дело обычное.       — Я уж думала, не придёшь, — бросила она, проходя в дверной проём боком. Я последовал за ней, осматривая стадо овец.       — Мы же уговорились. Я и явился, как было обещано.       — Вижу, что так, — молвила Алкиона, сбросив коромысло с плечей. Одно ведро она опрокинула в поилку для скотины, а второе я взял в руки и повторил за ней. — Благодарствую, — улыбнулась она, зардевшись.       Не хотелось мне заводить разговор о том, о чём говорить при столь милой девице было совсем не по сердцу.       — Насчет помощи твоей, — начал я, но тут же умолк, встретив её горящий взор в полумраке. Она глядела куда-то за мою спину. Когда я хотел продолжить, она шикнула на меня.       — За вами какая-то тварь нечистая увязалась, — быстро проговорила она. — Только не пойму, какая именно, схоронилась где-то, как меня заметила.       Я поднял брови в удивлении. Нечисти я в основном не видывал, лишь ощущал дурную энергию. Сказать, какую именно тварь чую, я не мог, лишь догадывался. В этот момент никакой злой силы я не ощущал.       Алкиона прокралась в дальний угол хлева, а я, любопытствуя, за ней наблюдал.       — Лихо за тобой увязалось, — молвила она.       — Что? От роду за мной нечисть не ходила, — удивился я.       — От тебя недугом веет. Лишняя такое любит, — спокойно ответила она, направляясь к выходу. — У вас хворь какая-то в семье поселилась, оттого и нужна помощь, — не спрашивая, а утверждая, сказала она. — Пойдёмте.       — А Лихо?       — Ушла она, меня до дрожи боится. Давно здесь околачивается, вместе с Жердяем промышляет.       Мы тронулись в путь. Она ступала медленней меня, ибо ростом была невелика. Посему и мне пришлось сбавить шаг, дабы не обгонять её.       — Вся ли нежить тебе видима? — спросил я.       — Вся, — отвечала она.       — А каков их облик? — продолжил расспросы.       — О, многообразны они, — начала она рассказывать. — Вот, скажем, Жердяй — он ростом с очень высок, по самые печные трубы достаёт. Тело его худое, словно ветвь от древа отсечённая, а взгляд… ледяной, как сама смерть. Как только моя сила пробудилась, стала я их видеть, нечисть сию. Поначалу в трепет впадала, особливо Жердяя и Банника боялась, но ныне вроде бы попривыкла. Они за свою считают меня.       — А каков же домовой? — спросил я с любопытством.       Она ответила с теплотой в голосе:       — Облик домового меняется в зависимости от жилища и тех, кто в нём обитает. Например, домовой, что живёт в нашем доме, имеет черты и зверя, и человека одновременно. Это связано с тем, что в доме батюшки обитают нечистые силы. Я, банник да кикимора порой захаживает. А в доме, очищенном от нечисти, домовой предстанет как маленький человечек.       Я слушал её с большим вниманием. Вероятно, впервые после бабушки я внимал чьей-то речи с таким интересом. Ведь в основном я сам веду беседы, а не слушаю, ибо жрица возложила на меня обязанность проповедовать жителям деревень.       — Откуда знаешь?       Она улыбнулась таинственно, будто припоминая что-то или кого-то, что пробуждало в ней лишь светлые чувства.       — Отчасти сама разузнала, примешивая взор да разум, а остальному обучили.       — Наставник, стало быть, имеется?       — Имеется, да не скажу, кто таков.       Мы вышли в деревню и пошли по её улочкам, храня молчание. Каждый из нас был погружён в свои думы. Сегодня Алкиона казалась тише, чем вчера. Лик её был омрачён тревогой и печалью.       Когда я шагал один, люди здоровались со мной и улыбались. Ныне же взирали на меня с любопытством, сперва на меня, а потом на спутницу мою. Краем уха слышал доносившиеся шёпотки. Во мне пробудилось злое удовольствие. Захотелось прокричать: «Да! Смотрите, с кем иду я!». Младшая из дочерей скотовода не так уж плоха, лучше многих, воистину. Не ведаю, отчего сердце моё так уязвлено за ведьму, верно, потому что напоминала она мне, как и Сиану когда-то обижали. Тогда я стал всюду сопровождать её, дабы люди не только знали, но и видели, чья она сестра. Коли кто осмелится обидеть её вновь, то не сдобровать тому. И отстали от сестрицы моей.       Мы уже приблизились к жилищу нашему. Сиана, что на пороге сидела, дивясь, на Алкиону воззрилась, после чего стремглав в дом убежала. Поднимаясь по ступеням, я учтиво руку ведунье подал для поддержки. Она мою помощь приняла, одной дланью длинные полы шерстяного сарафана придерживая, обнажая носы кожаных сапогов. Дверь отворил, пропуская её внутрь, сам следом вошел. Мы стали разуваться, она шугай свой сняла, я кафтан свой. Когда же на кухню направились, Алкиона за руку меня схватила, в сторону занавески потянула, за коей комната моя скрывалась.       — Там Верея и матушка, — тихо молвила девушка. — Негоже им меня здесь узреть.       — Отчего же так? — вопросил я.       Алкиона в ответ молчала, отвернув очи свои, будто бы комнату разглядывала, за интересом своим алые ланиты пряча.       — Алкиона, отчего же ты не желаешь показаться? Я молвлю, что зашла ты сюда ради…       — Ради чего же? Придумай отговорку добрую. Вчера сестра моя по пьяни матушке проболталась, что парой мы стали на этот сезон. До того и Верея видала, как ты за мной из хмельного заведения следом шел. Допытывалась она у меня о тебе, не встречаемся ли мы тайком. Я соврала ей, что и знать тебя не знаю. А вчера оплошала, совсем позабыла о беседе нашей с сестрицей. Она от обиды матушке всё поведала. Мама вчера грозилась отцу рассказать, что тайно я с молодцем встречаюсь. А отец… Отец всё услышал. И пригрозил, что коли хоть раз нас увидит он али кто из родичей, то придет к тебе по-мужски беседу вести. Или ты жениться на мне надумал? Коли так, срывай же эту треклятую занавеску. — договорив, она тяжко вздохнула.       — Ладно, я уразумел. Сиди тут, я пойду погляжу, что там творится, — молвил я, выходя на кухню и встречая встревоженный взор сестры.       — Здравы будьте, — приветствовал я гостей с присущей мне невозмутимостью. Обыкновение сохранять лицо перед посторонними вошло в привычку с тех пор, как я стал принимать гостей для гаданий.       Женщины ответили мне сдержанным кивком. Верея украдкой кидала на меня быстрые взгляды, а я затем, как ни в чем не бывало, подозвал сестру. Мы с ней удалились в её покои, что находились в дальней части избы.       — Ты не проболталась?       — О твоей милой?       — Почему же милой?       — Пошёл встретил её, смотрел так, будто хотел её съесть, подал руку, когда поднимались по ступеням, пропустил вперёд в дом… Мне продолжить?       — Ну уж продолжай если начала.       — А вчера ты и вовсе от неё не отходил, аки прилип к ней, словно смола к древесине. Никогда не видывала, чтоб ты вокруг кого так хороводы водил.       — Али ревнуешь, не пойму никак?       — Не ревную!       — А то я помыслил, что ты занята была со своим… Как его там? Милоном?       — Он тут ни при чём, братец.       — А Алкиона тогда к чему?       — Ведьма она, братец! Нечистая сила.       — Домовой у некоторых нечистью зван збывает. Да и я нечисть привёл, чтоб бабушке помочь.       Сияна умолкла, потупив очи.       — Извини, ты прав. Я её давно знаю, хоть и скрытная она, но добрая душа. А Милон о ней лишь с улыбкой говорит. Нечисть доброй быть не может.       — Ладно, мир тебе. А зачем они пришли?       — Они пришли… — Сиана тяжко вздохнула. — Так и не постигла я их замысел. Расспрашивали о тебе и о Алкионе. Всё невнятно да мутно. Верея пыталась выведать у меня, наведывается ли сюда её сестра, но я помалкивала. По правде сказать, когда вы явились, я сама только вернулась. К Милону ходила, сладкой сдобой его угостить, — она с нежностью улыбнулась. — Хотела бабу предупредить о вашем приходе, да увидела тётку Софью да Верею, только за стол садились они. Верея чай разливала, а я к ним подсела. Слава богам, что вы успели нас услышать.       — Не слыхал я вас, то Алкиона почуяла.       — Неудивительно, — молвила сестра с улыбкой. — Не ведаю я, сколь долго они тут пробудут, ибо бабушка, хоть и хворает, слишком ревностно заступается за тебя и за то, что ты девицу до брака…       — Ладно, пойдём, отвлечём их. Алкиона у меня в горнице.       Мы вернулись в кухню. Сиана села за стол, а я примостился напротив, лениво так.       — Внучек, правда ль сие? — обратилась ко мне бабушка.       — Что именно?       — Что водишь ты встречи с юной Алкионой?       — Мы с ней ладим неплохо. Стали общаться недавно совсем. Я ей подсобил, вот и всё.       — Но тогда зачем же ей парой быть на посиделках? — вступила в разговор Верея.       — Подошёл к ней один молодец, коему права не имел вовсе. Я его и отвадил прочь. Нечего шастать перед той, кто общества его не желает.       — Стало быть, меж вами с ней ничего нет?       — Токмо дружба, ничего боле.       — А что же она тогда у тебя в комнате делает? — с вызовом молвила тëтя Софья, коя, видать, подслушала часть беседы моей с Сианой али заметила наше прибытие с её дочерью.       Я принял сии слова без тени смущения, даже бровью не повёл.       — Ах, так это она мне надобна! — вдруг молвила бабушка, словно гром среди ясного неба. — Я Озара просила привести ко мне кого поумнее да побойчее. А она, видать, вас испугалась и у внука схоронилась. Ну-ка, внук, веди её к нам.       Стараясь не выказать лёгкого волнения, я отправился к Алкионе. Отодвинув тяжёлую штору, я узрел дивное зрелище: девушка, точно сова, нахохлившись, сидела на моих подушках, будто в гнезде. Она почти дремала, что казалось удивительным, учитывая, что она находилась в чужом доме и скрывалась от собственных родичей. Сам того не ведая, я стоял и смотрел на неё, улыбаясь во весь рот от нелепости происходящего и странных чувств, охвативших мою душу.       Мне хотелось сказать, что она ушла, не сказав ни слова, но риск быть пойманным был велик. Пока я стоял, погружённый в свои мысли, её очи, подобные небесным звёздам, обратились ко мне.       — Пойдём. Только молчи, мы тебя прикроем, — прошептал я, и она, ободрившись, поспешила за мной.       Вышли мы в кухню, где царила гробовая тишина. Все взгляды были устремлены на нас. Сиана смотрела с печалью в глазах, Верея — на сестру, то ли осуждая, то ли волнуясь. Софья глядела на дочь с суровой злобой, а Ингигерда — с любопытством. Алкиона, гордо вскинув подбородок, смело посмотрела на свою матушку.       — Здравствуйте, матушка, — произнесла она спокойным, но твёрдым голосом.       — Зачем же ты пряталась? — спросила Софья, нахмурив брови.       — А кто знает, чем вы на этот раз будете мне грозить? Может, цепью, как в прошлый раз, или вечным сопровождением до замужества? — с ледяной яростью в голосе спросила Алкиона, её слова эхом разнеслись по кухне.       — Что молвишь, чадо? — молвила Софья с напускным спокойствием, коим в их роду славились. — Лгунья бессовестная, выдумщица беспутная. — Мать её, заискивающе глядя в очи бабушки, пыталась угадать, верит ли та словам дочери. — А ну пошли домой, отец с тобой потолкует.       — Оставьте её, она мне нужна, — строго повторила Ингигерда.       Женщины смутились, быстро собрались и направились к двери, не удостоив ведьму даже взглядом. Алкиона стояла гордо, непоколебимо, но в глазах её дрожали слёзы, точно маленькие хрустальные осколки, выдавая её девичью хрупкость. Они выдавали её обиду и, быть может, таящиеся в ней тайны, которые никогда не будут поведаны.       «Как бы помочь ей?» — пронеслось в моей голове, точно совсем чужая мысль, ибо обычно я не заботился о судьбах отдельных людей. Одним больше, одним меньше — выживет сильнейший. Для меня важно, чтобы род людской не исчез, но это не значит, что все должны быть счастливы и живы. Сиана говорит, что это из-за того, что мои чувства притупились от видений, посланных Богами, и от постоянного общения с людьми. Часто я путаю злость и печаль, радость и уныние. Либо я чувствую слишком много, что не могу постичь, либо ничего не чувствую вовсе. В этой жизни я даже не испытывал влюблённости. Единственные чувства, что остались неизменными, это к младшей сестре — она самое дорогое, что у меня есть. Чувства к бабушке и прежде были неоднозначными, а ныне, как я уже упоминал, я не ведаю, люблю ли её или ненавижу.       Когда дверь захлопнулась, а Сиана убедилась, что они ушли, бабушка пригласила девушку присесть, крепко сжав старческой рукой её молодую нежную кожу. Она улыбнулась ласково и мудро, к моему удивлению, поистине искренне.       — Не кручинься, дитятко, твои тяготы в жизни, яко хлеб насущный, помогут тебе храброй стать да мудрой. Не спеши покидать родительский кров да деревню нашу, в отлучении ты никому пользы не принесёшь. Токмо, яко Венцена и Сирин, изредка своим явлением людей пугать да в гнев их слепой дров подбрасывать. — молвила бабушка неожиданно пророческим голосом. Старшая жрица нечасто пророчела. В основном она занималась служениями и обрядами. — Дивно, что та, кто нам потребна, оказалась той, кого сыскал мой внучок. А я всё гадала, кто же сей девицей будет. Кхе-кхе, — бабушка вновь надрывно закашлялась. — Сиана, принеси-ка тот ларец, что я вам всегда строжайше запрещала отворять.       Мы с сестрицей переглянулись. Та поспешила за шкатулкой, что всегда хранился в горнице бабушкиной на самом видном месте, дразня нас, детей малых, и, видать, напоминая ей, что должна она сыскать того, кто сундук сей открыть сможет. Ларец тот она Кощеевым кликала и говорила, что коли не тот человек попытается его отворить, то смерть ему суждена. Неужто она уверена, что Алкиона та самая, кто сможет его открыть?       Сиана принесла его и поставила по центру стола. Я и сам не отрывая взгляд от короба сел за стол рядом с Алкионой и сестрой.       — Отворяй, — повелела жрица.       — Нет! Нельзя ларец тревожить понапрасну! Расскажи ей, бабушка, поведай то, что всегда нам наставляла. — не желал я, чтобы ещё одна душа невинная сгинула.       Жрица вздохнула с нетерпением. Порой вела она себя не как старая, мудрая женщина деревни, а как юная девица нетерпеливая. И всякий раз преображалась, словно молодела, когда речь шла о том, чтобы к Богам приблизиться, тайну великую узнать али головоломку самую сложную разгадать. Ради своего любимого дела готова была она всем пренебречь.       — Так уж и быть, — недовольно буркнула бабушка. — Давным-давно пришёл ко мне старец, имени своего не назвавший, а лица его я никогда не видывала. Протянул он мне сей ларец, — жрица провела пальцами по узорчатой крышке, украшенной зелёными каменьями. — Сказал он, что однажды порог мой переступит дева, судьба которой будет в крови потоплена, ведьмой юной и непорочной будет. — Эту часть истории жрица нам не поведывала. — Но в тот миг, когда она придёт ко мне, будут у меня в гостях две женщины, что приходятся ей родичами, и разгораться вражда меж ними будет чёрная, как ночь. Сей ларец старец назвал Кощеевым и повелел отдать той самой девице, дабы у неё был путеводный знак. Но предупредил он, что ежели ларец откроет не та, что предназначена, примет она смерть свою.       Алкиона молчала, только безотрывно смотрела на короб. А потом резко протянула его к себе и быстро щеклнула открывной механизм, который без проблем поддался. Она открыла крышку и уставилась на содержимое.       Я присел ближе и тоже воззрел внутрь ларца. Внутри лежал синий медальон, на коем был изображен знак триединства Яви, Прави и Нави — древо. Также там лежала старая книга в кожаном переплете с тем же знаком. Книги в нашей деревне были редкостью. Они остались от предков наших, старые и ветхие, их хранили жрецы, ухаживали за ними и берегли от глаз людских, коим лучше было не видеть того, что в них писано. В основном писали на бересте. Ещё в ларце лежал кинжал острый, с серебристым лезвием и рукоятью, обёрнутой тëмной кожей. Алкиона перехватила мой взор и аккуратно извлекла всё, что лежало внутри. Книга, хоть и была невелика, на удивление, оказалась весьма тяжела, но когда она оказалась наружи, она словно бы возросла в несколько раз.       — Ухты, — выдохнула Алкиона, и очи её, словно зачарованные, скользили по предметам. — Что это? — молвила она, поворачивая голову к жрице.       — Старец молвил, что в ларце сём сокрыто то, что поможет деве найти ответы на её вопросы, — ответила жрица.       Глаза девушки вспыхнули синим пламенем.       — Вот как, — молвила она, проведя перстами по корешку книги и неспешно раскрыв её. На титульном листе красовалось название на языке, коего я никогда не видывал. Обычно книги писались руническим письмом или более новые — глаголицей. Глаголица — письменность, что три века назад сотворили два жрица, Кирилл и Мефодий. Они нарекли свой алфавит и начали записывать на нём сказания о нечисти, о Богах и о людях. В те времена, как летописцы писали, на отшибе располагались тридцать деревень и один большой град, что звался Божеславль. После Кирилла и Мефодия все жрицы принялись увековечивать историю рода человеческого на пергаменте.       — Что за язык такой? — вопросил я с любопытством.       — Не знаю, — вздохнула Ингигерда.       Мы все четверо замерли, вглядываясь в замысловатые и трудные для понимания буквы.       — Быть может, надобно всю библиотеку обыскать? Должна же там быть хоть малая зацепка, где упоминаются сии письмена, — предложила Сиана.       — Может статься, — молвила бабушка, приложив руку ко рту, дабы унять кашель.       — Ладно, с книгой позже разберёмся. Вернёмся же к делу первоочередному, Алкиона. Бабушка хворает, на ладан дышит. Ты можешь её исцелить? Ни один знахарь не смог ничего сделать, — я с надеждой посмотрел в девичьи очи.       — Смогу. Болезнь грудь вашу терзает. — Алкиона руку протянула, на грудь бабушки положила. Глаза её вновь синим огнём зажглись. — Сразу исцелить не под силу мне, господа. Нужно до ночи на Купайлу дождаться, жёлтый башмачок собрать — цветок целебный. А пока буду я ваше состояние поддерживать. Не тревожьтесь, не умрёте. Да будет на то Божья воля, правнуков ваших нянчить будете, — Алкиона улыбнулась, глаза её добрым светом лучились. — А ныне позвольте мне, — молвила девушка, взяла руки Ингигерды и тихо, с шëпотом, голову склонила. Заговор её неведомый был мне, но на глазах у бабушки жизнь возвращалась. Щёки впалые румянцем покрылись, глаза, что прежде тьмой обведены были, жизнью наполнились. Точно помолодела она на глазах, хоть и не сильно, но заметно. — Хватит заговора моего на седмицы три-четыре. Как кашель вернется, зовите.       — Благодарствую тебе, моя милая, — молвила бабушка, радостная лицом. — Дар твой великий надобно в руках праведных держать. Коли решишься стать жрицей али целительницей, приходи ко мне. Не спеши сущность свою открывать, ибо злом то может обернуться. Вон та же Марья, травница наша местная, тоже ведьма! Людям трудно донести то, что силой владеющие не все зла приспешники. Коли что случится, приходи к нам, приемлем мы тебя, и место для тебя найдется. Должны мы тебе по гроб жизни.       Девушка с улыбкой светлой кивнула, соглашаясь.       — Благодарствую, сударыня! — молвила Алкиона, поклонившись бабушке, мне и Сиане. — Утешительно ведать, что есть мне пристанище, когда… когда день свадьбы моей настанет…