Глава 4. Мрак семейный

      Когда за мной затворилась дверь, я узрела очи родительские — отца и матери. Сидели они за столом кухонным, а за окном уже смеркалось. Слишком затянула я с возвращением домой, хотя ушла от дома жрицы уже давно.       — Где была? — вновь этот суровый взор отца, что осуждает меня.       — Гуляла, — тихо молвила я, боязливо опустив очи. Отца страшилась я. Он был единственым, кто имел власть над душой моей, и та нить тонкая, из детства тянущаяся, часто душила меня, заставляя молчать и повиноваться, аки овца пред закланием. Шрамы мои заныли, напоминая о грядущем. Знала я, что ждет меня, но стояла, смиренная, и ненавидела себя за то еще пуще, чем отца.       Только в присутствии сестры, Вереи, осмеливалась я отвечать ему дерзостью. А коли розги в руках отца, значит, сестра у дяди Дарёна гостит, да с Здеборой детишек нянчит. Отец наш только меня бивал, да и то не часто, ибо сестра моя с детства меня защищала. Посему ныне бьют меня токмо в отсутствие сестры, дабы не мешала она. Как год минул с последнего наказания, тогда тятя шрамы на спине оставил.       В эти моменты магия моя уходит, словно и не ведьма я вовсе. Сердце мое заходится, желание бежать охватывает, пусть волки лучше растерзают, нежели это.       — Софья, — начал отец, и в голосе его звучала суровость, скрывающая за собой злобу и разочарование. Я никак не могла понять, чем же я его всегда огорчала. В первый раз он наказал меня, когда мне было всего два года. Баб Забава рассказывала, что я тогда плакала не переставая, и тятя решил применить более строгие меры. С тех пор он начал бить меня. То по затылку, то ударит по щеке, то по губам, а иногда и по рукам, когда у меня не получалось шить, вязать или прясть. Наверное, именно поэтому я так ненавижу рукоделие. Наказания розгой были редкими, но однажды он сильно выпорол меня за то, что я дразнила Драгана и называла его злыднем. Я не виню кузнеца за то, что тогда отец избил меня так сильно, что я несколько дней теряла сознание, меня тошнило и рвало. Драган не знает, что происходит за закрытыми дверьми и ставнями. Он знает моего отца как доброго и уважаемого в округе человека. Да и всю нашу семью так знают.       — Иди позови свою матушку, осмотрите еë и хорошенько отпарьте. Можно солью обмазать, и нагой ко мне приведи, каким бы ни был исход, - приказал он матери.       Мама жестко ухватила меня за запястье, призывая бабушку Забаву. Две женщины с силой потащили меня в баню, сняли с меня одежды и уложили на лавку.       — Раздвигай ноги, — произнесла бабушка холодно. Я сжалась еще сильнее, до боли. — Или ты оглохла?       Они насильно раздвинули мои ноги, и я ощутила холодные твердые пальцы на своей промежности. Я сморщилась от омерзения, от чувства своей собственной ничтожности и бессилия.       — Девочка? — спросила мама, державшая меня за руки.       — Да, невинна она, — кивнула бабушка.       Они снова потащили меня, но теперь уже в парилку. Напарили мою спину, обмазали меня солью и снова затащили в дом.       Я упала на пол, ноги мои были ватными от страха. Распущенные волосы укрыли мою грудь и лоно от отцовских сальных глаз. В какой-то момент я готова была поклясться, что убью их. Убью, как убила когда-то. Но в голове предательски вырисовывались картины: отец гладит маленькую Верею по голове, сидящую у него на коленях, и она радостно лепечет. Картина, как бабушка, мама и Верея ткали мешки, смеялись и улыбались втроем, а я, как обычно, в стороне. Я не смогу их убить, не смогу дать отпор, потому что их очень любит человек, которого я отчаянно люблю и который любит меня. О боги! Какая я жалкая…       Какая я…       Удар. Тяжёлый и резкий, я не закричала, лишь тихо простонала. Ещё удар, и снова… Ещё, ещё, ещё. Батюшка сменил розгу. И вновь череда ударов. В глазах темнеет. Розга опять сломалась. Батюшка с рычанием отбросил её и схватил меня за волосы. Потащил по деревянному полу, чувствовала, как кожа с ягодиц и бёдер сдирается. Дотащил до чулана, швырнул внутрь и запер, предварительно рот мой куском ткани перевязал. И оставил меня.       — Орлику надобна покорная супруга, — молвил батюшка. — Не подстилка волхва. — сии были последние слова, что долетели до моего слуха, прежде чем я погрузилась в спасительные объятия тьмы, потеряв сознание.

***

      Не знаю, когда пробудилась я от сна. На другой ли день? Через седмицу ли? Аль позже? Лучше бы уж смерть меня забрала.       В полузабытьи, в муках терзаемая, помню, как к устам моим прикладывали тряпицу влажную, как спину мою перевязывали. Слышала голос сестры, что вопрошала, где я пребываю. И голос отца, что отвечал, будто не ведает он. Не дивило меня, что сестра ни разу не переступала порога чулана. Сию каморку только матушка использовала, всегда заперта была. А нам с малых лет запрещали сюда входить, ибо хранились здесь драгоценности, припасы разные да многое иное.       Всё тело моё изнывало от боли, ныло и пульсировало. Жажда терзала меня, а холод пробирал до костей, на мне были лишь обрывки ткани, едва прикрывавшие нагое тело и скрывающие раненную спину. Я попыталась подняться, но разорванная кожа натянулась, и из глаз моих брызнули слëзы. Сил не было даже для того, чтобы открыть дверь с помощью магии. Нужно было набраться сил, хотя бы немного.       В полумраке я разглядела деревянную миску с водой и краюху чёрствого ржаного хлеба. Осторожно повернувшись на полу, я жадно отпила воды, а затем впилась зубами в хлеб, словно голодный волк. После короткого утоления голода я бросила взгляд в щель между дверью и косяком. В коридоре было пусто, но светло — видимо, было утро.       Из кухни доносились весёлые речи, среди коих выделялся голос Драгана. Закричу, отец вовсе убить может. А ныне я и вовсе была бессильна защитить себя.       С трудом поднявшись на ноги, я дёрнула дверь. Но она не поддалась. Наш чулан запирался на крепкий деревянный засов. Если я приложу все силы, то, быть может, сумею его отворить. Оглядевшись, я заметила блеск тонкой металлической вставки, торчащей из сундука, где хранились наши пожитки. Схватившись за неё, я с трудом оторвала её. Затем, затаив дыхание, я стала просовывать эту палочку в щель, видя очертания засова. Он поддавался туго, но я старалась быть как можно тише. Когда голоса внизу смолкали, я замирала, напряжённо прислушиваясь.       В конце концов мой хлипкий инструмент разломался надвое. Ругаясь вполголоса, я вновь огляделась по сторонам. Было темно, лишь смутно виднелись очертания предметов. В поисках тонкого и длинного предмета я задела занавеску, закрывающую маленькое оконце над сундуком под самым потолком. Я взобралась на сундук и с трудом отодрала шторку, чтобы выглянуть наружу. Прямо перед окном росло дерево, с помощью которого теоретически можно было бы спуститься. Однако я сомневалась, что смогу пролезть в узкую оконную створку, несмотря на свою худобу, на которую люди постоянно обращали внимание, я не была обделена округлостями. Кричать в открытое окно было тоже опасно. Не факт, что услышат, а ещё менее вероятно, что обратят внимание. У нас ссор не выносили из избы, каждый держал язык за зубами. Поэтому, тяжело вздохнув, я уселась обратно на сундук. В чулане стало гораздо светлее, чем раньше. А снизу всё ещё доносились голоса и топот детских ног.       Решила я поискать хоть какую-то одежину, да приложив все силы, отворила сундук. Среди зимних одежд нашла старую исподнюю рубаху матушки. Накинув её на нагое тело своё, почувствовала я хоть малое тепло.       Знобило меня нещадно, видать от ран воспалённых, поднялась лихоманка. Забилась я в угол за сундуком, укутавшись в кафтан из него же. Наконец, согревшись малость, пыталась я выловить хоть одну здравую мысль в голове своей, да боль лютая не давала мне ни о чём думать. Не заметила, как в сон болезненный погрузилась.       Проснулась я токмо к вечеру от тихих речей за дверями. Голоса это были Вереи да Драгана. Подползла я к двери да приложила ухо к ней.       — И где же она ныне обретается? — молвила сестра с тревогой в голосе.       — Всю деревню обыскали, — отвечал кузнец, — не единожды, с Калманом, Жданом, да Власом.       — А у волхва не была ли? — не унималась сестра.       — Отчего бы ей у него быть? — спросил кузнец с непонятной ноткой в голосе.       — Не разумею я, то ли встречаются они али дружат, — продолжала сестра задумчиво. — В последний раз я видала её у него. Однако родители сказывают, что в тот день она воротилась да пропала ночью…       — Может, к батюшке своему обращусь? — предложил Драган.       — Не надо, не надо! Батюшка с матушкой и так запретили искать сестрицу милую. Сказывают, будто она только бесчестие на семью нашу навлекает, — Верея слёзы горькие утирая, молвила. — Три дня уж как нету её…       Замолчали оба, словно в рот воды набрали. Спустя малое время Драган тяжко вздохнул.       — Ладно, уразумел я. К волхву пойду, как время будет.       — Иди домой, а то хватятся, — сестра с печалью в голосе молвила.       Когда же лестница под ногами Драгана заскрипела, а сестрица в комнату затворила дверь, я услышала, как в оконце кто-то стучит. Обернулась я и узрела, как из окна на меня два жёлтых глаза сверкают. Большой наглый кот чёрный, аки сажа, восседал на древе, словно насмехаясь надо мной. Я снова на сундук запрыгнула да форточку отворила.       — Баюн, ты ли это? — молвила я, обращаясь к коту.       — А кто же ещё? — ответил он, сохраняя невозмутимость. — Токмо меня Ягая посылает тебе в помощь.       Кот, словно человек, встал на задние лапы на широкой ветке и достал из своей маленькой сумы мешочек.       — Возьми, — молвил он. — Госпожа повелела тебе дать сие. Раны твои заживут скорее. Ешь их, ибо они заговорены.       Я приняла дар и заглянула внутрь. Там лежали душистые травы: ромашка, тысячелистник, полынь и зверобой, кажись.       — А ныне надобно тебя как-то вызволить, — продолжил кот.       — Как же? Форточка зело мала, - возразила я.       — А тебя и неволить не стану, — Баюн вновь принялся копаться в своей суме. — Вот возьми, начертай послание, кому хошь, а я снесу-у, — протянул он мне кусок бересты и небольшой нож. Я ухватилась за рукоятку и поспешно стала выводить буквы.       — Нож я, пожалуй, заберу.       — Забирай, коли надобен будет.       — Отнеси послание в обитель жрицы и волхва. Да так, чтобы в руки волхву попало.       — Твоему воз-мур-любленному, что ли?       — Другу верному моему, почти соратнику. Ведаю, что поможет он, как старейшина мудр. Тем паче, связаны мы клятвой.       — О-о, узнал я замашки Ягишной, — усмехнулся кот. — Помирать тебе через пять дней в мука-ах а-адских, — поддразнил он. — Ну, будь здорова, ведьмочка! — Баюн плавно спустился и растворился в ночной мгле.       Я оторвала лоскут от старой рубахи, что лежала в сундуке, туго обмотала его вокруг бедра и спрятала под одежду нож. Съев немного целебных трав, я привязала мешочек к ноге с помощью шнурка. Вздохнула глубоко и села. Только закончила, как засов на двери скрипнул, и на пороге появился отец.       Моë сердце снова затрепетало, точно у пугливого зайчонка. Очëса батюшки, налитые кровью и яростью, стали для меня сущим наказанием. Хотелось выкрикнуть: «Коль так ты меня ненавидишь, убей меня!» Но язык мой словно прилип к нёбу.       Отец заметил раскрытое оконце и еще пуще разгневался. Он кинулся на меня, схватил кусок порванной мной рубахи и глубоко затолкал его мне в рот. Держа за голову, поднял меня на ноги и потащил куда-то. Сквозь слезы боли я ничего не видела.       Мы оказались сначала на кухне, а затем на улице, и он затащил меня в баню. Вокруг никого не было, и отец швырнул меня на пол. Наклонившись, он потянул меня за волосы, чтобы я посмотрела ему в глаза.       — Ну и где твой волхв? Небось другую девицу очерняет. Доиграется — обрюхатит какую-то девку, и придется ему жениться, как с его отцом было. А что он в тебе нашел, непонятно. Такую, как ты, даже любить невозможно. Ты и сама смотри — не плачешь, а глядишь злобно. Не зря говорят, что ты никого не любишь — ни мать, ни меня, ни-ко-го. Сердце у тебя холодное, надо бы его растопить. На днях устрою вам встречу с твоим женихом, может, хоть так ты смягчишься. А сейчас…       Он пнул меня под рёбра, и я упала на спину, ощущая, как ткань во рту пропитывается кровью.       — Закричишь — убью, — прошипел отец, вытаскивая кляп и ставя меня на колени. — Нужно научить тебя, как с мужчинами разговаривать, а то совсем от рук отбилась. Думаешь, я не помню, что прошлый раз сказала за столом? Я всё, всё помню, — отец стал приспускать свои порты. Я испуганно опустила глаза долу. Я нащупала нож и начала потихоньку поднимать полы рубахи, чтобы добраться до него.       Мужчина обнажился и встал прямо передо мной, глядя на меня сверху вниз. Я не реагировала, добравшись до ножа, я замерла.       — Ну и что ты? О, невинную не строй из себя. Коль волхв тебя не отымел по-обычному, то, значит, иным способом взял, — отец, схватив меня за подбородок, попытался разжать мои уста. — Ну давай, возьми его в рот.       В мгновение ока я с размаху вонзила нож в его ногу. Отец взвыл, а я, вскочив на ноги, побежала прочь. Но он оказался проворнее и схватил меня за лодыжку, я с высоты рухнула на свою грудь, а батюшка, кряхтя и проклиная, потянул меня на себя. Из его раны хлестала кровь. Я извернулась и ударила кулаком по рукояти, все еще торчащей из его ноги. Он сдавленно вскрикнул, но уйти мне не дал. Ударил меня по щеке, оставив звонкую пощечину, затем по голове. Я, пытаясь освободиться, коленом сильно заехала ему в пах, он скорчился. А потом снова у меня потемнело в глазах, ибо он толкнул меня, и я ударилась головой об лавку. Я едва была в сознании.       Я чувствовала, как отец, схватив меня за ногу, вытащил из бани и поволок по голой холодной земле. Откинув ляду, он бросил меня в погреб. И вновь я потеряла сознание…