Часть 3

Хёнджин стоял перед зеркалом. Голый по пояс. Вода медленно стекала по спине, пар окутывал ванную. Он не двигался. Он смотрел на себя, как на чужого. — Это ничего не значит, — сказал он вслух. Её глаза снова встали перед ним. Холодные. Чёрные. И бесконечно притягательные. Он сжал зубы. — Она просто игрок. Сильный. Хитрый. Но не больше. Он вышел из ванной. Натянул чёрную рубашку. Резко. Почти с яростью. И тут же выбросил из головы, как её пальцы чуть коснулись воротника его куртки. Как она стояла слишком близко. Как пахло от неё — не духами, а опасностью. Он включил компьютер. Но вместо работы открыл папку с её символом. Бабочка. Алые прожилки. Лезвие. — Чёрт, — прошептал он. Он не искал больше информации. Он уже знал всё, что нужно. Он искал её. Мысли стали путаться. Он ловил себя на том, что ночью представлял её голос. Её шаги. Её лицо. Не имя — его у неё не было. Но образ жил у него под кожей. Стук в дверь. Минхо вошёл, лениво растягивая жевательную резинку. — Ты снова здесь залипаешь? — фыркнул он. — Если ты не спишь, то хотя бы признай, что она тебя цепанула. — Нет, — быстро, слишком быстро. Минхо прищурился: — Ты выглядишь, как будто ты влюбился. Или загипнотизирован. Что, Бабочка зацепила? Хёнджин встал, подошёл ближе. Его лицо было каменным. — Это не влюблённость. Это интерес. Уважение к противнику. — С примесью мании? — С примесью логики. Минхо хмыкнул, отвернулся, но перед уходом бросил через плечо: — Знаешь, я видел многих. Но чтобы ты — и такой? Это уже диагноз. Лучше бы признался сам себе. Потому что от этого вируса вакцины нет. Когда он ушёл, Хёнджин снова остался наедине с тишиной. Он провёл пальцами по столу. Бабочка. Смертельная. Она не давала ему покоя. Он опустил голову. Усмехнулся. Горько. — Это не влечение. Это... война. Но даже себе он уже не верил.

Пятница. Вечер.

Хёнджин знал, что это подстава. Знал, что её не может быть здесь. Но она была. На другом конце клуба, у барной стойки. В тени, в чёрном платье, с бокалом в руке. Она не смотрела прямо на него, но он чувствовал её взгляд. Прожигающий. Холодный. Липкий, как яд. Он глубоко вдохнул. — Это просто проверка, — напомнил он себе. — Она играет. Значит, ты не должен играть. Ты должен думать. Но тело уже выдавало: дыхание стало тяжелее, пальцы напряжены, шаги — медленнее, как у хищника, который не знает, кого охотят — он или на него. Она повернулась. Неспешно. Бокал к губам. И взгляд — прямо в него. Половина зала исчезла. Он сделал шаг. Потом ещё один. — Не сейчас, — пронеслось в голове. — Ты не должен подходить. Но она уже направилась к выходу. И он пошёл за ней. На улицу. В дождь. --- Она стояла под козырьком, прикуривая сигарету. Капли сбегали по коже, будто не смели задерживаться. — Ты ведь не умеешь проигрывать, да? — сказала она, не оборачиваясь. — А ты умеешь не провоцировать? — тихо, почти рычанием. — Это не провокация, — она выдохнула дым. — Это напоминание. Ты слишком близко. — Ты сама подошла. — Нет, — теперь она посмотрела на него, глаза сияли тёмным светом. — Я просто даю тебе шанс отступить. Он подошёл ближе, почти вплотную. Взгляд — напряжённый, голос глухой: — Что ты от меня хочешь? Она сделала шаг вперёд. На вдохе. На миллиметр от его губ. — Ничего. Кроме того, чтобы ты понял: я не жертва. Я не цель. Я твоя слабость. Она развернулась и ушла, не обернувшись. А он остался стоять, пропитанный дождём и злостью. Но не на неё. На себя. Потому что её запах остался в воздухе. И он снова не смог остаться равнодушным.

Дома у Наби.

Дверь закрылась с глухим щелчком. Наби сбросила каблуки прямо в прихожей, тихо прошла по тёмному коридору. Куртка полетела на вешалку, бокал вина — в руку. Внутри всё ещё дрожало. Но не тело — разум. Её сердце, обычно бьющееся ровно, сейчас било чуть чаще, чем она себе позволяла. > "Я твоя слабость." Она вспомнила, как это сказала. Спокойно, с контролем. Но в глубине — дрожало кое-что другое. И в этот момент — тишину разбил голос: — Ты опять в клубе задержалась? Марин появилась на пороге кухни, с растрёпанными волосами и мягким пледом на плечах. — Не могла уснуть. Нарисовала кое-что. Хочешь посмотреть? Наби чуть улыбнулась. Настоящая, тихая улыбка. Та, которую никто, кроме Мары, не видел. — Давай. Они сели на диван. Марин развернула блокнот. Там были тени и свет, лица и эмоции, которые Марин передавала через цвет. Один набросок зацепил взгляд Наби. — Это... — она узнала. — Это он? Марин кивнула, пряча смущённую улыбку. — Минхо. У него очень живые глаза. Трудно не запомнить. Наби приподняла бровь, смотря на подругу. — Ты влюбилась? — Нет... — Марин быстро покраснела. — Просто... он был добрым. Знаешь, как будто... не оттуда. Как будто случайно упал в наш мир. Наби вздохнула. Налила себе ещё вина. — Никто не падает в наш мир случайно, Мара. Просто кто-то приходит сразу с маской. А кто-то сначала улыбается. — А ты? — тихо спросила Марин. — Почему ты улыбаешься только здесь? Наби не ответила. Она только посмотрела в сторону окна, где капли дождя всё ещё скользили по стеклу. Марин потянулась, положила голову ей на плечо. Тёплая, живая, настоящая. — Обещай, что ты не сломаешься, — прошептала она. — Даже если он красивый. Даже если у него глаза, как у тебя. — Я не ломаюсь, — прошептала Наби в ответ. — Я гнусь, чтобы потом ударить сильнее. И всё же в её голосе на секунду мелькнула усталость.

Тем же вечером у парней.

Дверь захлопнулась с резким щелчком. Хёнджин бросил ключи на стол, стянул куртку, прошёл на кухню. И застыл. Минхо сидел за столом с чашкой лапши, на голове — старая бейсболка, рубашка не застёгнута, на лице — идиотская, довольная улыбка. — Ты чего такой? — буркнул Хёнджин, открывая холодильник. — Ничего, — протянул Минхо и зевнул. — Просто ночь была интересная. Хёнджин вздохнул. Налил себе воды. Выпил залпом. — Ты выглядишь так, будто влюбился, — сказал он, с издёвкой. — Не хочешь сказать, что это та девчонка, не могу вспомнить. Мара что ли? Минхо усмехнулся. Поставил чашку. — А если и так? Хёнджин остановился. — Ты серьёзно? — А почему нет? Она... — он замолчал, почесал затылок. — Она как будто дышит по-другому. Мягкая. Настоящая. Не играет. — А если она тоже игрок? — Не похоже. Даже если и так — я не боюсь. Хёнджин замер. Фраза задела его сильнее, чем он ожидал. > Я не боюсь. Он хотел сказать, что чувства делают слабым. Что привязанности ломают. Что он вот — держится. И правильно делает. Но язык не повернулся. — И что ты будешь делать? — спросил он сдержанно. Минхо пожал плечами, улыбнулся. — Пока ничего. Просто рядом быть хочется. А это уже больше, чем я обычно чувствую. — Не звучит по-мужски, — хрипло ответил Хёнджин. — А по-человечески? Тишина. Минхо посмотрел на друга пристально. — А ты? Что с тобой? Хёнджин отвернулся. — Ничего. Просто работа. Минхо усмехнулся. — "Просто работа" не заставляет человека приходить домой, будто за ним охота. И точно не делает так, чтобы он не мог ни о чём говорить. Хёнджин резко открыл окно. Свежий воздух влетел в комнату. > Смертельная Бабочка. Она въелась в его мозг. В кожу. В сердце, если быть честным — но он не позволял себе даже думать об этом. — Я не такой, как ты, — тихо сказал он. Минхо кивнул. — Вот в этом-то и проблема.

Утро. Дом Наби.

Утро пахло кофе и риском. Наби стояла у окна в строгом чёрном костюме. Под платьем — кобура. Под губами — ярко-алый цвет. Марин — светлая, хрупкая, с планшетом и папкой. Белая рубашка, лёгкий запах жасмина. — Он тебе не нравится, — сказала Наби, не поворачивая головы. — Потому что он скользкий, — ответила Марин. — И слишком... смотрит. Наби усмехнулась: — Он смотрит, но не трогает. — Пока. --- Юри ждал их в дорогом ресторане с панорамными окнами. Молодой, в белом пиджаке, с зализанными волосами и улыбкой, от которой хотелось мыть руки. Он встал, когда они вошли, и широко раскинул руки: — Девочки. Какое чудо в моей скучной жизни. Наби проигнорировала его тон. Села. Рядом — Марин, без улыбки. — К делу, Юри. Он вздохнул театрально, сел, отпил вино. — Как всегда прямолинейна. Это даже возбуждает, знаешь? Марин резко напряглась. Наби осталась спокойной, как лёд. — Мы пришли за информацией. Сколько? Юри приподнял бровь. Скользнул по Наби взглядом. Долго. Нагло. — Деньги мне не нужны. У меня есть всё. Кроме одного. Молчание. Наби взглянула прямо в его глаза. — Говори. Он улыбнулся, слегка наклонившись вперёд: — Один вечер. С тобой. Без оружия, без твоей маски. Просто ты и я. Ужин. Разговор. Всё. Марин чуть не уронила папку. — Ты шутишь? — прошипела она. — Вовсе нет, — ответил Юри спокойно. — Ты хочешь сведения — я хочу её. Всего на несколько часов. Думаю, это честно. Наби медленно встала. Подошла к окну. За спиной — тишина. Затем она повернулась и произнесла: — А если я откажусь? Он пожал плечами: — Тогда информация уходит другим. Ты же знаешь, я человек щедрый. Особенно с теми, кто умеет слушать. Марин хотела что-то сказать, но Наби подала знак — тишина. Спокойствие. Хищная грация. — Мы подумаем, — сказала она. — Дай нам сутки. Они развернулись и ушли. Официант прошёл мимо Юри, оставив ему счёт. Он достал сигарету, усмехнулся. — Всё ближе, малышка. Всё ближе... ---

Тем временем.

На крыше соседнего здания — две фигуры. Один из них — Сынмин, второй — наёмник Хёнджина. В руках — планшет с живой записью. Звук чистый. Каждое слово слышно. — Получилось, — кивнул хакер. — Чистая запись. Он просит её. — Хёнджин будет в бешенстве, — тихо проговорил второй. — Или в ярости. А потом — в деле. -- Бля мне до ужаса интересна реакция Хвана на это. На планшете всё ещё шли последние фразы: > "Ты хочешь сведения — я хочу её." Сынмин выключил звук. — Пора действовать.

Дома у парней.

— БЛЯДЬ ОТКРЫВАЙ! Дверь распахнулась с грохотом. Минхо ворвался в комнату Хёнджина, волосы взъерошены, глаза в бешенстве. — Он. Попросил. Её. На вечер. — прохрипел он. Хёнджин даже не сразу среагировал. Сидел за столом, склонившись над картой — планировал следующий шаг. Он поднял голову, медленно. — Кто? Минхо бросил планшет на стол. Видео открылось автоматически. Запись. Голос Юри. > — Один вечер. С тобой. Без оружия, без твоей маски. Просто ты и я. Ужин. Разговор. Всё. > — Ты хочешь сведения — я хочу её. Тишина. Хёнджин не дышал. Глаза потемнели. Пальцы сжались в кулак. Он медленно встал. — Где это снято? — Мы засекли точку. Его любимый ресторан, "Opéra". Один из наших парней пробрался внутрь под официанта. Всё чисто. Всё реально. > Она не отказала. Эти слова Минхо не произнёс вслух. Но они будто повисли в воздухе. Хёнджин ударил кулаком по столу. Стекло треснуло. Он развернулся, прошёлся по комнате, как зверь, запертый в клетке. — Я знал, что он играет. Я знал, что он следит. Но с какого хуя он начал лезть к ней?! — Она не согласилась, Хван, — тихо сказал Минхо. — Она сказала, что подумает. Но... — Но уже достаточно, что этот уёбок вообще осмелился. Он резко обернулся: — Поднять всех. Сегодня. Я хочу знать, что он ест, с кем спит, сколько раз моргает в минуту. — Хёнджин... — И если он хотя бы думает о ней... я сделаю так, чтобы он забыл, как говорить. И поставлю его открытую задницу раком перед всем миром! Тишина. Минхо кивнул. — Я с тобой. Хёнджин снова уставился в экран. Там — стоп-кадр: Юри улыбается, глядя на неё, как на вещь. Хёнджин стёр это изображение с лица планшета. Жестом. Резким. — Никто не прикасается к Смертельной Бабочке, никто не посмеет думать о бабочке, НИКТО! — Даже если она не твоя? Хёнджин посмотрел на друга. Жёстко. — Она — моя проблема. И мой конец, Она моя. Моя бабочка .— добавил он мысленно, но не вслух.

У Наби дома

На часах — 22:12. Окно распахнуто. В комнате пахнет дорогим табаком и вишнёвым вином. Марин сидела на полу, скрестив ноги, закусив соломинку от напитка. Наби стояла у зеркала, подводя глаза. Красиво. Холодно. Идеально. — Он тебя бесит, — сказала Марин. — Он всех бесит, — спокойно ответила Наби. — Но это не повод отказываться от сделки. — Он попросил тебя. Тебя. Не информацию. Не деньги. Тебя, Наби. — Не называй меня так, — мягко, но строго. Марин вздохнула. — Извини. Наби выпрямилась. Бросила кисточку в косметичку, затянулась сигаретой и подошла к столу. — Он думает, что я игрушка. Красивая. Опасная. Но всё ещё — вещь. — И ты пойдёшь? — Да. — Почему? — Потому что я хочу посмотреть ему в глаза, когда он поймёт, что продал свою жизнь за один ужин. Марин замолчала. — Это опасно, — тихо сказала она. — Мы живём опасно. — Ты идёшь туда, зная, что Хёнджин следит. Наби усмехнулась. — Тем интереснее. — Ты провоцируешь. — Я существую. Этого уже достаточно, чтобы их всех сводить с ума. Марин поднялась с пола. Подошла. — Если что — я рядом. — Я знаю, Мара. Они обменялись коротким взглядом. Почти как перед боем. И в нём — сестринство, боль, страх и бесконечная верность. Наби надела чёрное пальто. Простое. Без декора. Но в нём она выглядела, как женщина, с которой флирт — смертный приговор. — А ты знаешь, — сказала она уже у двери, — если он посмеет коснуться меня... — Что? — прошептала Марин. — Я позволю. — Что? Наби обернулась. В глазах — холодное пламя. — Я позволю. Чтобы он подумал, что выиграл. А потом... я сломаю ему шею. — Ты же не… — Не знаю. Посмотрим по аппетиту. И она ушла. Оставив за собой аромат дыма, вина и опасности.

Вечер у Хвана.

Часы на стене щёлкнули. 22:34. Хёнджин лежал на спине, не шевелясь. Потолок казался ближе, чем обычно. Сердце било неровно. Он даже не знал — от злости или от чего-то похуже. > Где она сейчас? Эта мысль не уходила. Она выжигала. > С ним? В его машине? В его доме? Он сжал кулак. Кожа натянулась, ногти впились в ладонь. — Ты сам сказал, что она тебе не нужна, — пробормотал он. — Ты сам решил, что не позволишь себе это. — Ты сам выбрал контроль. Но каждый раз, когда он вспоминал Юри... Эту наглую улыбку. Этот голос. Как он смотрел на неё, будто она — трофей. — Он не достоин даже дышать рядом с ней. Хёнджин закрыл глаза. И вместо темноты увидел её. Алые губы. Чёрные перчатки. Взгляд, в котором можно утонуть и умереть. Она шла к нему. Медленно. И её голос — обжигающе тихий: > «Ты же боишься. Что сломаешься.» Он резко сел. Стукнул кулаком по изголовью кровати. Слишком много. Слишком. > Почему она? Он видел сотни женщин. Обнимал десятки. Любил — ни одной. Но она... Она — словно шаг в пропасть, от которого не оторваться. Он встал. Прошёлся по комнате. Открыл окно. Холодный воздух обжёг кожу. > «Один вечер», — сказал Юри. — Если он хоть коснётся её… — Хёнджин прикрыл глаза, вдохнул воздух глубже. — Я найду его. И никто не остановит меня. Он знал, что утром начнётся ад. Но этой ночью он не спал. Потому что каждая секунда, которую она проводит не рядом, убивала его изнутри.