Часть 11

Прошло три месяца. Наби не возвращалась. Ни разу. Ни домой, ни к ним. Она наблюдала издалека — за Хёнджином, Минхо, Марой. Оберегала. Но не появлялась. Она знала, если появится — потянет за собой тьму. Теплый воздух южного пригорода. Заброшенная усадьба. Сигарета тлеет в уголке её губ. Короткие шорты, тёмная майка, на плечах тяжёлая кожаная куртка — почти как броня. В зипке — инструменты возмездия. На лице — лёгкая, пугающе спокойная улыбка. Она заходит через парадную. На неё бросаются охранники. Десять человек. Но она давно готова. Она тренировалась каждый день. Первый — удар в горло. Второй — нож между рёбер. Третий стреляет, но она уворачивается, врезаясь локтем в его лицо. Один за другим падают. С глухими стонами, с треском костей. Она не улыбается. Уже нет. Только глаза — чёрные, как сама ночь. Коридор. Дверь. Свет. В глубине комнаты — два человека. Мать Мары — бледная, с заплаканными глазами. Отец — стоит, не веря, будто призрак вошёл. — Пожалуйста… — шепчет мать. — Ты же была её подругой… Наби не отвечает. Смотрит только на отца. Он делает шаг назад, как будто это поможет. — Сам бог всё видит… — он выдавливает сквозь страх. — И он накажет тебя. За это. За всё. Наби наклоняет голову, как будто слышит что-то далёкое. Потом смеётся. Хрипло. Усталo. — Ой, блять… не смеши. Подходит ближе. Вытаскивает клинок из внутреннего кармана. — Если он всё видит, то он только рад, что ты наконец сдохнешь. В комнате остаётся только крик. Пламя вспыхивает почти сразу. Наби медленно идёт по коридору обратно, кровь на ботинках оставляет следы на полу. Сигарета — новая — зажжена от пламени уже начавшегося пожара. Она выдыхает дым, не ускоряя шаг. За её спиной всё рушится: крики, треск дерева, запах гари. Снаружи — ночь. Воздух свежий, как никогда. Дом, в котором прятались прошлое, ложь и боль, начинает исчезать в огне. Она садится на байк, стоящий у дороги. Бросает последний взгляд назад. — Это для тебя, Мара, — говорит тихо, почти шёпотом, не зная, услышит ли подруга, хоть где бы она ни была. Свет фар. Гул двигателя. Она исчезает в ночи. Позади — только пожар, пепел… и конец одной главы. Хёнджин... Хёнджин сидел на крыше их старого дома, где они часто встречались, когда мир был ещё целым. Он не мог вспомнить, как долго он уже так сидит, но ощущение времени было зыбким, как и вся его жизнь после того, как Наби исчезла. Несколько месяцев, а для него это было словно вечность. Эти месяцы не принесли ни облегчения, ни покоя. Он продолжал бороться с собой, с тем, что происходило, с тем, что было и не было. Он мог бы сказать, что всё прошло, что он принял её решение. Но не мог. Это было не так. Каждый день, каждое утро начиналось с той же тягучей боли, которая просыпалась в груди, с мыслями о том, что его больше нет в её жизни, что их время исчезло, что она ушла, и он не может её вернуть. Все его силы были брошены на то, чтобы оправдать её поступок, понять, что она сделала, почему. Но ответа не было. Наби просто исчезла. Он вспоминал её лицо — ту искру, тот взгляд, когда она говорила «прощай». Она даже не оглянулась. Не вернулась. Он бы бросил всё, чтобы вернуть её. Но понимал, что это невозможно. Прошло больше месяца, и ни одной новости. Хёнджин не мог сидеть на месте. Он гонялся за ней, пытаясь найти следы, но всё было тщетно. Звонки. Сообщения. Всё, что ему оставалось — лишь склеивать осколки, пытаться собирать их, но каждый раз получалось только разочарование. В его жизни не было больше тех моментов, когда мир казался ярким и полным. Без Наби всё выглядело тускло, а дни скользили в пустоте. Он пытался идти дальше, но был как тень сам себе. Взгляд без цели, шаги без направления. Он словно заблудился в своём собственном теле, в своём собственном мире. Его одежда — та самая, которую она всегда любила — висела в шкафу, но ей не хватало её запаха. Хёнджин иногда прикасался к ней, вдыхал, будто она была здесь, но каждый раз чувствовал, как исчезает даже её присутствие. Он пришёл в их кафе, села на тот же стол, который они делили. Он помнил её смех, когда она рассказывала, как ему нужно научиться делать идеальный латте. Теперь он сидел, всё ещё ждя её, с чашкой холодного кофе перед собой, будто она вот-вот войдёт и скажет, что она вернулась. Но её не было. Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на её фото, пытаясь вспомнить каждый момент, когда она смеялась, когда они спорили, когда молчали. Он искал её в своих воспоминаниях, но не находил. И с каждым разом эти воспоминания становились всё более неясными, как туман на рассвете. Он пытался выйти на улицу, встречать людей, работать, но всё это было бессмысленно. Каждое лицо вокруг напоминало ему, что Наби не было рядом. И вот однажды, когда тень его одиночества уже казалась слишком большой, он почувствовал её взгляд. Тот взгляд, который когда-то был полон света и тепла, теперь был холодным и недостижимым. Хёнджин замер. Его сердце замерло. Сколько он уже сидел так — один, в темноте? Он не знал. Но одно было ясно: всё, что оставалось — это мрак. И он не знал, как выбраться. Наби исчезла. Но в его сердце оставалась пустота, которую не мог заполнить никто и ничто. ________ Дождь тихо стучал по подоконнику, будто пытался повторить ритм их сердец. В комнате было полутемно, лишь мягкий свет от старой лампы в углу отбрасывал тёплые тени на лица. Они собрались молча, почти без слов — никто не говорил, зачем. Просто знали, что должны быть вместе именно в этот день. День рождения Наби. Минхо возился на кухне, ставя на стол простые закуски, хотя еда была лишь поводом. Сынмин наливал в бокалы сидр, который она когда-то обожала, говоря, что "пьянеет только от хорошей компании". Мара держала в руках старую фотографию — с того самого утра, когда они все были счастливы, до того как всё пошло к чёрту. Хёнджин сидел молча, чуть наклонившись вперёд, сплетя пальцы. Его взгляд был направлен в пустоту, но он явно видел не стену. Он видел ту, чьё отсутствие всё ещё звенело в воздухе. — Она бы нас всех сейчас разогнала, — тихо сказал Минхо. — Сказала бы, что мы, как всегда, устроили драму из ничего. — А потом сама бы всплакнула под пледом, — усмехнулась Мара, но голос дрогнул. Хёнджин не сказал ни слова. Он просто достал из кармана тонкую зажигалку — ту самую, что осталась у него после их последнего утра. Он вертел её в руках, будто стараясь удержать в пальцах хоть что-то настоящее. Молчание снова повисло. И вдруг — звонок в дверь. Все замерли. Сынмин даже поставил бокал обратно на стол, не отрывая взгляда от входа. — Кто-то ещё знал?.. — прошептала Мара, её голос был напряжённым. Минхо встал первым. — Я проверю. Он направился к двери, но Хёнджин поднялся почти одновременно. Его сердце заколотилось, и он сам не знал почему — от страха или надежды. Минхо открыл дверь. И всё встало. На пороге стояла Наби. Худая, чуть осунувшаяся, но живая. В коротких шортах, чёрной майке и с потёртой курткой на плечах. Волосы растрёпаны, губы чуть потрескались, в руках — та самая старая сумка. В глазах — что-то дикое, усталое… и знакомое. Она чуть улыбнулась, наклонив голову. — Ну чё, сюрприз? — голос был хриплым, но живым. — У кого тут сегодня праздник? Сначала никто не сдвинулся. Только Хёнджин сделал шаг. Он не сказал ни слова. Просто подошёл, медленно, как будто боялся, что это мираж. Она стояла, не отводя взгляда. — Жива, — прошептал он. — Ты жива. — Ага, — сказала она, устало усмехнувшись. — И я очень хочу тост с авокадо и вашу тупую болтовню. И тогда всё рухнуло. Слёзы. Смех. Объятия. Дом, который был слишком тихим — наконец снова дышал. В комнате стало светлее, будто само пространство отреагировало на её возвращение. Смех, спонтанные объятия, сбивчивые вопросы — никто не знал, с чего начать, но всем хотелось просто быть рядом. Наби прошлась взглядом по ним — Мара с растрёпанными волосами и покрасневшими глазами, Сынмин, который пытался шутить, но голос его дрожал, Минхо, отступивший вглубь комнаты, будто боялся поверить до конца… и Хёнджин. Он не отходил от неё, будто её прикосновение было единственным якорем, удерживающим его от падения. — Вы чего, как привидение увидели? — бросила она, усаживаясь на подоконник, закинув одну ногу на другую. — Я, конечно, была в аду, но не думала, что так выгляжу. — Ты выглядишь как ожившая легенда, — хмыкнул Сынмин. — Только грязнее. — Ну знаешь ли, — она махнула рукой. — Я старалась. И душ нашла, и даже кофе по пути купила, между прочим. Хотела войти со стилем. Минхо подал ей бокал сидра. Она сделала глоток и закрыла глаза. — Тот самый вкус, — пробормотала. — Почти как раньше. — Почти, — повторил Хёнджин, его голос стал ниже. — Только теперь лучше. Потому что ты тут. Когда смех улёгся, и сердца снова начали биться в ритме покоя, они все собрались за столом. Минхо хлопал по подушкам, Мара поднимала свечу, Сынмин притащил пластинку, которую она когда-то называла «идеальным саундтреком к хаосу». — Так, кто где сидит? — спросила она, подходя ближе. — Я хочу у окна. Или у розетки. — У розетки занято, там Сынмин и его телефон, — сказал Минхо. Наби хотела было присесть на стул, но тот внезапно отодвинул Хёнджин. — Прости, — сказал он, затем опустился и сел прямо на пол, скрестив ноги, похлопал себя по коленям. — Стул недоступен, но у меня есть улучшенная версия. Теплее, мягче, и с функцией "обнять в любой момент". Она рассмеялась, но взгляд у неё стал нежным. Подошла, опустилась ему на колени, обвила рукой за шею и коснулась его лба своим. — Ладно. Это лучший трон, что у меня был за всю жизнь. — Я же говорил, — прошептал он, касаясь её руки. — Ты королева. Всегда была. — А теперь у меня даже армия. — Она посмотрела на остальных. — Правда, слегка непредсказуемая и драматичная, но всё же. И они засмеялись. Потому что могли. Потому что были вместе. Потому что чудо — иногда просто приходит в виде звонка в дверь. Когда первый шум утих, когда все разговоры иссякли на миг, а вино в бокалах чуть убаюкало суету мыслей, Мара подошла к Наби. Та сидела на полу у журнального столика, перебирая старые фотографии, что когда-то были спрятаны от чужих глаз. Свет падал на её лицо мягко, почти интимно. Мара присела рядом, не дожидаясь приглашения. Ей и не нужно было. Они молчали. Долгое, тяжёлое, но не пустое молчание. Между ними стояли годы. Боль. Побег. Секреты. Кровь. И все же — связь, сильнее любого слова. — Ты действительно сделала это, — наконец сказала Мара, тихо, будто боясь нарушить хрупкий момент. — Дошла до конца. Даже дальше, чем обещала. Наби не подняла взгляд, только усмехнулась краем губ. — Я всегда дохожу. Особенно если это касается тебя. Я же тебе тогда сказала, что если они когда-нибудь нас найдут — я закончу за тебя. Не ты их — я. Мара опустила голову, прикрывая глаза ладонью. — Я надеялась, что ты не всерьёз. — Я всерьёз всё, что связано с тобой, Мара. — Наби повернулась к ней, теперь уже глядя прямо. — Ты моя семья. Та, которую я выбрала. И которую никто у меня не отнимет. Мара вздохнула. Глубоко, будто вдыхала свободу заново. — Я думала о тебе каждый день. Мечтала, чтобы ты была рядом, когда я засыпала. Но я боялась, что, если ты вернёшься… ты уже не будешь прежней. — Я и не прежняя. — Наби слабо улыбнулась. — Я стала хуже. Злее. Сильнее. Именно такой ты меня воспитала. Мара вдруг обняла её. Не робко, не неловко, а так, как обнимают только раз в жизни — сдерживая слёзы, но не любовь. Как будто обнимая свою потерянную часть. — Прости, что я оставила тебя тогда. Что позволила тебе самой всё это нести. — Ты ничего не позволила. — Наби прижала её крепче. — Мы обе сделали, что могли. Но теперь... мы снова рядом. И это всё, что имеет значение. Сзади кто-то задел стул, послышался тихий смех Сынмина и голос Хёнджина, звавшего за тортом. Но они не отреагировали. В эту секунду мир снова сжался до двух человек, что пережили ад — и всё равно нашли друг друга в финале. — Ты ведь не уйдёшь снова, да? — прошептала Мара. Наби покачала головой. — Никогда. Ты — моя точка возврата. И я здесь, навсегда. И в этот вечер, впервые за долгое время, Наби позволила себе быть не мстителем, не солдатом, не спасителем. Просто — подругой. Сестрой. Домом. Дом постепенно пустел. Сынмин первым схватил куртку, поцеловал Наби в висок и, напоследок, подмигнул Хёнджину. Мара задержалась чуть дольше — они снова обнялись у двери, молча, зная, что теперь у них будет много времени впереди. Минхо проводил Мару взглядом и тоже удалился, кивнув Хёнджину коротко — между ними было всё сказано давно, без слов. Наби закрыла дверь и обернулась. Хёнджин стоял, прислонившись к косяку кухни, держа в руке недопитый бокал. Его взгляд был спокойным, но цепким, будто он смотрел на неё впервые за много лет. — Ты не собираешься уходить? — спросила она, и в голосе её не было ни удивления, ни раздражения. — Нет, — ответил он просто. — Я не хочу, чтобы этот вечер закончился для нас, как и для всех. Она прошла мимо него, чуть задев плечом — едва уловимое касание, как электрический разряд. Он повернулся за ней, поставил бокал на стол и молча пошёл следом. В гостиной было тепло, мягкий свет настольной лампы делал всё уютнее, интимнее, будто бы время притормозило. Наби устроилась на диване, поджав под себя ноги. Он сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать друг друга даже без слов. — Всё было по-настоящему, да? — прошептала она, глядя в темноту за окном. — Всё, — тихо подтвердил он. Он протянул руку, сначала неуверенно, почти медленно, будто давая ей время отказаться. Но она не отстранилась. Его пальцы коснулись её руки, ладони сомкнулись. Его большой палец скользнул по её запястью — нежно, почти успокаивающе. — Мне было страшно. Что ты не вернёшься, — сказал он. Она опустила взгляд, сжимая его пальцы чуть крепче. — Мне тоже было страшно. Что ты не дождёшься. Он придвинулся ближе. Его колено коснулось её бедра, и теперь они сидели, почти слипшиеся в этой тихой, поздней близости. Его рука скользнула вверх по её плечу — не жадно, не торопливо, как будто проверяя: правда ли она здесь. — Можно я… просто побуду с тобой? — спросил он, а его голос был чуть хриплым, будто от чего-то сдерживаемого. Наби кивнула, почти незаметно. Он осторожно положил руку ей на щёку, большим пальцем касаясь скулы. Её кожа была тёплой, живой. И настоящей. Она закрыла глаза. Его лоб коснулся её виска. Он не торопился целовать — просто был рядом. Их дыхание сливалось в одно. Его ладонь скользнула вниз — к её талии. Она подалась ближе, позволив себе расслабиться. Он вёл её за собой, мягко, по миллиметру, но с уверенностью, которой так долго не было в их жизни. — Я скучал по тебе. До боли, — прошептал он в её волосы. — Я тоже. Но теперь ты здесь, — ответила она, обвивая его за шею, притягивая к себе. Они не нуждались в громких обещаниях. Всё уже происходило — в лёгком прикосновении, в том, как её пальцы скользили по его плечу, как его ладонь нашла её спину. Всё было медленно, глубоко, будто после долгого голода. Они остались так — вдвоём, в одной тишине, где было только дыхание, тепло и те чувства, что больше нельзя было сдерживать. Тишина в комнате уже не давила. Она обволакивала их, как тёплое одеяло после долгой зимы. Наби сидела рядом с Хёнджином, ближе, чем раньше — его плечо касалось её, ладони переплелись. В их прикосновениях не было больше напряжения. Только нежность, глубокая и тёплая, будто бы они заново учились чувствовать друг друга. Хёнджин не сводил с неё взгляда. Его пальцы медленно скользили по её запястью, по ребру ладони, по каждой косточке, будто запоминая её снова. Он поднял её руку к губам и поцеловал тонкую кожу у основания пальцев — долго, с закрытыми глазами. — Ты дрожишь, — прошептал он. Наби не ответила, только кивнула. Она не знала, от холода ли это, или от того, как глубоко он проникает в её суть одними только прикосновениями. Он чуть подвинулся, руки легли на её талию, осторожно, будто она могла рассыпаться. Она почти беззвучно выдохнула, и этот звук застрял между ними, как признание. Он медленно провёл пальцами по линии её спины, ощущая, как её дыхание становится чаще. — Посмотри на меня, — попросил он. Она подняла глаза. Его взгляд был почти невыносимо мягким, но в нём жгло. Жгло желание быть ближе, раствориться в ней до конца. И в то же время — безграничная осторожность, будто он боялся потерять её снова. Она подалась вперёд, их лбы соприкоснулись. Его рука легла ей на щёку, пальцы скользнули к затылку, зарываясь в её волосы. Он наклонился ближе — не для поцелуя, нет, — чтобы вдохнуть её дыхание, коснуться носом носа, чтобы почувствовать её губы рядом. — Хёнджин... — прошептала она. — Я здесь, — ответил он, обвивая её руками крепче. — Я не уйду. Она села к нему на колени, обвивая его руками за шею, её колени по бокам от его бёдер. Их тела медленно сливались в движении — не торопливом, но предельно близком. Она провела рукой по его груди, по шее, по линии ключиц, будто проверяя, правда ли он здесь. Его пальцы тем временем скользили по обнажённым участкам её спины под майкой, так легко, будто он играл на её коже музыку, которую слышал только он. Он поцеловал её — наконец. Это был не всплеск. Это был океан. Глубокий, медленный, поцелуй, в котором было всё: боль, тоска, радость и нестерпимое облегчение. Когда она прижалась к нему, он сжал её сильнее, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Его губы скользнули по её щеке, к шее, он вдыхал её, как воздух, будто боялся задохнуться без неё. — Не отпускай меня, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу. — Никогда, — прошептал он в ответ, его руки легли на её бёдра, гладили, держали, любили. Они не спешили. Это не была страсть, вырванная из ночи. Это была близость, выстраданная временем. Всё, что они не могли сказать словами, проговаривалось кожей, дыханием, сердцем. И в этот момент весь мир действительно замер. Свет едва проникал сквозь тонкие занавески. Комната дышала утренней тишиной — ленивой, почти священной. Наби лежала, полусонная, на груди Хёнджина, её пальцы чертили невидимые круги по его коже. Его рука мягко скользила по её спине, едва касаясь, как будто даже прикосновение было признанием. — Ты не спал, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Не мог, — ответил он. — Я слишком боялся, что это сон. Наби медленно подняла взгляд, встретившись с его глазами. Он был близко, и от этого близко ей было всё: его дыхание, его взгляд, даже ритм его сердца. Хёнджин провёл рукой по её волосам, отодвинул прядь с лица, задержался пальцами у линии челюсти. — Я всё ещё чувствую, как ты уходила тогда, — сказал он, почти шёпотом. — Каждый день. Эта пустота... Она жила во мне. — Прости, — прошептала она, целуя его ключицу. — Я не хотела, но я должна была. Я должна была исчезнуть, чтобы сохранить вас. — А кто сохранил тебя? — Он провёл ладонью по её талии, по бокам, медленно поднимаясь выше. — Кто держал тебя, когда ты ломалась? — Никто, — ответила она, прикрывая глаза. — Я держалась за мысль, что когда-нибудь вернусь сюда. В тебя. Он притянул её ближе, так что её тело полностью лёгло на него. Их кожа соприкасалась, и в этих точках вспыхивало больше, чем тепло — будто каждое касание возвращало их к жизни. — Я не позволю тебе снова исчезнуть, — прошептал он в её волосы. — Я не переживу это во второй раз. Наби обвила его руками, прижалась щекой к его щеке. — Тогда держи меня, — сказала она. — Держи крепче, чем прежде. Не как воспоминание. Как настоящее. Он перевернулся, укладывая её под собой, не отрывая взгляда от её лица. Его ладони обнимали её лицо, губы медленно касались её висков, щёк, подбородка. Нежно. Почти благоговейно. — Я любил тебя тогда, — выдохнул он, — но сейчас... Сейчас я люблю тебя больше. Потому что теперь я знаю, чего стоит каждый миг с тобой. Она ответила ему поцелуем, в котором было всё, чего они были лишены. Долгий, глубокий, доверчивый. Её ноги обвили его, руки скользнули по спине, к плечам, зарываясь в волосы. Он почти дрожал, сдерживая себя, не торопясь, будто боялся расплескать это чувство. — Ты дрожишь, — сказала она. — Это ты, — улыбнулся он. — Всегда ты. В ту ночь они больше не спали. Только чувствовали. Говорили телами, шептали кожей, дышали друг другом. Близость стала исповедью. Прикосновения — прощением. И если бы кто-то спросил их позже, когда они снова стали целыми, они бы оба ответили: в ту ночь. Когда на их телах не осталось ни одного незамеченного вздоха.