Часть 2. Отпуск домой

      Дни шли за днями, и Ваня отчётливо чувствовал, как всё более гадостно становится у него на душе. С утра и до вечера он был на службе — до важных дел со смертоубийствами его больше не допускали, приказывали пока то письмо кому важному от Ушакова доставить, то проследить за кем. Несколько раз Туманов брал его на аресты. Там Ванино сердце особенно сжималось: люди жили свою жизнь, пусть порой и не всегда честную, радовались, надеялись, но в один миг к ним заявлялись люди Тайной канцелярии, и их жизнь заканчивалась. Женщины обычно начинали плакать и голосить, с мольбой заглядывать в глаза солдатам и Ване, заламывать руки; маленькие дети цеплялись за материнские юбки и со страхом глядели на Самойлова.       Ване не нравилось присутствовать при подобных сценах и представлять, что ждёт несчастных. В общем-то ничего радостного — главу семьи обычно на дыбу, остальных под арест, а потом чаще всего в ссылку в Сибирь. Но попробуй откажись от таких поручений — Туманов при любом мало мальском упрямстве со стороны Вани запросто брал его за шкирку и тащил за собой, словно кутёнка. А потом, подлец такой, докладывал об этом Ушакову, и уж тогда было не избежать наставительных слов от графа:       — Ты теперь, Ваня, себе более не принадлежишь. У тебя особое положение.       В конце концов слова про особое положение так надоели Самойлову, что тот решил сбежать в какой-нибудь кабак. Других мест, чтобы забыться, он не знал, да и отец, когда ещё был жив, говорил, что выпивка ему душу облегчает. Ваня до этого даже вино никогда не пробовал, но тут такая тоска взяла, что хоть волком вой. Деньги у него немного водились — по приказу Ушакова ему платили за службу, — вот и решился Самойлов попробовать.       Дрянная выпивка ударила в голову почти сразу, так что Ваня и правда забылся на некоторое время, привыкая к новым ощущениям. Однако очень быстро служба и особое положение вновь решили напомнить о себе: в кабак вбежал Егор и шепнул захмелевшему мальчишке:       — Ваша милость, граф Ушаков здесь.       Ваня на хмельную голову не сразу понял, о чём говорит денщик, но, увидев знакомую сановную фигуру начальника Тайной канцелярии, мигом вскочил из-за стола. Андрей Иванович прошёл к столу, который занял его новый птенец, ни сколько не смущаясь прокуренного кабака. Было время, сиживал он в местах и похуже и брань слышал поотборней.       — Что, Ваше Сиятельство, снова шкура моя понадобилась? — вдруг съязвил Ваня и сразу же обмер от страха. Проклятая выпивка, да его же сейчас за такие слова мигом в каземат аль на плаху!       Но Андрей Иванович только посмотрел на него долгим взглядом и, садясь на лавку напротив, как ребёнку, строго указал:       — Не дерзи.       Ваня так и залился краской. По знаку Ушакова медленно сел на прежнее место, наблюдая, как граф спокойно выпил чарку и велел Егору налить ещё, при этом как бы между делом спрашивая:       — Ты ведь родом из Самойлова?       — Был. — Ох, Ваня, не сносить тебе головы за твой пьяный язык!       Ушаков на этот выпад вновь смерил мальчишку тяжёлых взглядом, но сегодня, по всей видимости, пребывал в благодушном настроении и решил помиловать непутёвого протеже, который впервые в жизни решил напиться и надерзить графу.       — Вот бумага, восстанавливающая твоё имя и возвращающая всё имущество, — и, обращаясь к Егору, строго велел, — пить больше не давать, выдвигаться завтра.       — А всех тех, кого Туманов арестовал, тоже в добром имени восстановят? — с вызовом спросил Ваня и, не взирая на слова Ушакова, прямо при нём выпил ещё одну чарку.       — Их арестовали за преступления против государства Российского, а тебя дурака я порядку учил, — бросил Андрей Иванович и встал, не желая больше разговаривать с пьяным мальчишкой. Егор учтиво поклонился ему в след и попытался было забрать бутылку, но Ваня выдернул её из рук денщика и упрямо, будто даже назло, осушил до дна. Больше Ваня ничего не помнил.       Очнулся он уже в карете, нёсшей его в родное имение. Голова страшно гудела, но Самойлов отчётливо припомнил весь вчерашний день и даже подивился, что Ушаков спустил ему такую выходку с рук. Правда в тот же миг Ваня заметил несколько книг, лежащих напротив. В одной из них был вложена записка, с явным умыслом, чтобы Самойлов увидел её и прочитал.       Своих книг у Вани не было, Егор, хоть и знал начальную грамоту, к ученью не тянулся — других забот хватало, да и Туманов не был замечен Ваней за книгами. Содрогнувшись от очевидной догадки, юноша осторожно осмотрел дорогие фолианты и вынул вложенную для него записку. Прочитав недвусмысленное обещание: «Напьёшься ещё раз, выпорю», — Ваня сунул записку обратно в книгу и с горящим от стыда лицом принялся глядеть за проплывающими за окном полями и рощами.

***

      Карета миновала ворота усадьбы и подъехала к господскому дому, обогнув флигель для прислуги. Дворовые босоногие ребята, увидев внезапных гостей, увязались за лошадьми, что-то радостно крича на бегу. Егор, сидя на козлах рядом с кучером, улыбался уголками губ. Он был вполне доволен и своей жизнью — барин ему достался добрый, хоть и совсем молодой, — и внезапным отпуском. Кто же откажется уехать на недельку в родовое именье и отдохнуть на свежем воздухе? Ушаков, конечно, шепнул ему, чтобы Егор за барином своим приглядывал и если что, сразу отписывал в столицу, но денщику не особо-то верилось, чтобы тот что-то учудил за это время. Не такого нрава был барин.       Наконец карета поравнялась с крыльцом. Вокруг уже стопились дворовые, с любопытством заглядывая в окна — гостей не ждали. Самойлов вышел из кареты, смущённо пряча глаза. Егор списал это на вчерашнюю попойку, не будет же барин смущаться встречей с дворовыми, или тут что-то нечисто?       Тут из толпы выделилась маленькая старушка и, обхватив Самойлова своими тонкими сухими руками, радостно воскликнула:       — Ванюша!       Дворовые сразу же, будто только этого и ждали, загомонили, заулыбались; дети принялись скакать рядом с юным барином, некоторые даже тянули его за руки и радостно щебетали о чём-то. Самойлов, хоть всё ещё смущённый, старался застенчиво улыбнуться каждому и каждого выслушать, пока старушка почти насильно не повела его в дом.       Егор подозрительно прищурился: где это видано, чтобы барин так обращался с крестьянами? Что-то тут явно было не так, и он ужом скользнул за Самойловым, вслушиваясь в слова старушки:       — Что же это ты, Ванюша, весточку никакую не прислал? Дом ведь не топлен, залы не убраны.       — Не надо, няня, не надо, — отвечал ей каким-то особым, сердечным голосом молодой барин, — я как раньше, в свою каморочку, — и уверенным шагом шагал в сторону флигеля для прислуги. Тогда-то у Егора и засосало под рёбрами, предвещая, что ничем хорошим этот отпуск не кончится.

***

      Старая нянюшка как могла отгоняла от только приехавшего воспитанника так и норовивших пробиться к нему мужиков, но те в конечном итоге всё же добрались до молодого барина. Пусть Пелагея Никитична и сама понимала, что больше им с такой бедой идти не к кому, только сердце её материнское протестовало, чтобы показывать Ване такие страсти. Ведь совсем недавно она качала его на руках, ходить да лепетать учила.       Ваня как услышал, что девки гибнуть стали, сразу же с места сорвался. Помчался со своим этим Егором в сарай, где Марью положили — вчера вечером хватились её, всё обыскали, а утром нашли в камышах в чём мать родила, белую, как саван, будто всю кровушку кто выпил. И ведь не одна она такая: до этого Аннушку находили, а до неё Саломея была, а первее их Глафира. Да и в соседних поместьях несколько людишек так померло. Люди зашептались, что водяной в прудах завёлся, пытались господам рассказать, а те только смеялись над ними за толки про водяного.       А Ваня нет, не стал смеяться, Марью осмотрел и велел доктора позвать. Тот приходился им соседом и, хоть был дворянином, крестьянам в помощи не отказывал.       — А где Марью нашли? — переспросил после Ваня.       — Так у мостков, — с готовностью рассказали мужики, рады были, что барин в беде не оставил, — где бабы бельё стирают.       Ваня кивнул, велел сообщить, когда приедет доктор пошёл к пруду. Пелагея Никитична на всякий случай перекрестила своего воспитанника и, повернувшись, медленно пошагала в дом.

***

      Ваня прошёлся вдоль пруда, вглядываясь в зеленоватую от выстилавших береговое дно водорослей воду. Сколько воспоминаний у него было связано с этим местом и не сосчитать. Только твёрдо ходить, наверное, начал, дядька Прокопий решил научить его плавать. А после уж и сам бегал на пруд плескаться, бывало целыми днями тут пропадал.       Осторожные, но вовсе не бесшумные, в отличие от Ушакова, шаги отвлекли юношу от детских воспоминаний.       — Мрачное место, не правда ли?       Ваня обернулся. Перед ним стоял человек средних лет в темном плаще и треуголке. По всей видимости он думал напугать Самойлова своим внезапным появлением и зловещими словами, и был удивлён, что юноша нисколько не удивился ему появлению.       — Смею представиться, Волков Андрей Александрович, бывший судовой врач, нынче в отставке по причине ранения. — Ваня кивнул и намеревался представиться в ответ, но собеседник с провинциальной простотой махнул рукой и перешёл сразу к делу: — Я осмотрел девицу. Она утопла.       Самойлова же его объяснение не убедило и он поспешил спросить о том, что всё это время не давало ему покоя:       — А как же порезы на руках?       — А вы тоже их заметили? — Волков даже как будто воодушевился, — преинтереснейший факт, эти камыши имеют ужасно острые края. По всей видимости девушку утянуло в омут, и она порезалась, пытаясь схватиться за камыши.       Самойлов не ответил ему, но сделал вид, что принял слова доктора к сведению. Волкова его молчание не обидело, скорее тот был рад новому лицу в их провинциальном обществе и поспешил пригласить юношу на ближайший приём у вдовы Марии Карловны. Пришлось из вежливости согласиться.       Возвращаясь вместе с доктором к усадьбе, Ваня думал о рассказанном Волковым факте о местных камышах. Вот только странное дело, за столько лет никто не гибнул здесь таким образом. Да и сам Самойлов, исходя из выводов доктора, мог много раз оказаться на месте утопшей Марьи, однако же был жив и совершенно здоров, как и все местные мальчишки.

***

      Общество местных помещиков, а в особенности Марии Карловны тяготило Ваню. И если от всех остальных удалось отговориться краткостью отпуска, скучающая вдова вынудила юношу дать обещание приезжать к ней обедать каждый день. Самойлов отлично понимал, что для неё он не более, чем развлечение, и ограничивал их обеды самым минимальным временем под предлогом накопившихся в поместье дел и расследования дела о водяном.       Над последним вдова и иногда присутствующий доктор всегда смеялись, отчего Ваня старался покинуть их ещё быстрее. Не нравились ему ни их пустые разговоры, ни сплетни — Ушаков с Тумановом приучили его «не растекаться мыслью по древу», — ни явственные попытки Марии Карловны затащить его в свою спальню.       Мысли о якобы утопших девушках не давали Ване покоя. К тому же вскоре соседи поймали сумасшедшего мужика, обитавшего возле пруда, которого и обвинили в смертоубийствах. Самойлов не разделял этих обвинений, о чём он, не таясь, поведал Марии Карловне при последнем визите, когда речь зашла о пойманном мужике. Та подняла его на смех, и Ваня побыстрее откланялся.       Они неспеша возвращались от вдовы верхом вместе с Егором, и Самойлов чувствовал облегчение — на ближайшие пару дней он придумал вполне убедительные отговорки и мог не переживать о Марии Карловне. Можно было спокойно разобраться с накопившимися делами в усадьбе, заглянуть к дядьке Василию в кузницу, съездить в ближайшие деревни... Однако вскоре о планах пришлось забыть: в кустах рядом с дорогой стояла лошадь доктора, но самого Волкова поблизости не наблюдалось. А по примятой траве в сторону пруда тянулся кровавый след.       — Никак опять беда, Ваша милость, — зашептал спешившийся следом за своим барином Егор.       Ваня достал пистоль и направился по следу. Когда же вышли к воде, обмерли вместе с Егором: из тины торчала отрубленная рука с перстнем доктора.       — Поезжай в деревню за подмогой, — скомандовал Самойлов, первым из них двоих придя в себя.       — А как же Вы, Ваша милость?       — А я пока осмотрюсь. Ну! — Егор понимал, что нужно было звать мужиков, но стоило бы увести барина с собой. Да куда уж там: — быстрее же! Егор!       Егор всунул Самойлову подобранную по дороге толстую палку и кинулся к лошади. Только бы с его упрямым барином ничего не приключилось в его отсутствие, а уж он-то мигом подмогу приведёт. Только бы, только бы…

***

      Что, что, а отвлекать Андрея Ивановича от дел Туманов не любил. Особенно из-за непутёвых подчинённых. Особенно из-за совсем зелёных непутёвых подчинённых. Но делать было нечего, ситуация требовала немедленного осведомления Его Сиятельства, тем более он сам требовал докладывать о всех злоключениях Самойлова.       — Ваше Сиятельство, — Ушаков оторвался от бумаг, которые до этого дотошно изучал, и посмотрел на Туманова тем самым проницательным взглядом, после которого скрывать что-либо, особенно свои личные оплошности, становилось абсолютно невозможным, — от Егорки срочное послание.       Андрей Иванович отложил бумаги и взял письмо из рук Алексея. Однако читать его не спешил, ожидая, что капитан сам расскажет ему о содержании послания. Туманов откашлялся, думая, как бы это всё преподнести, и осторожно начал:       — Самойлов наш, как и ожидалось, попал в авантюру, — Ушаков выразительно приподнял на это бровь, как бы говоря, что ожидал от него этого именно Алексей, а сам граф надеялся, что мальчишка проведёт вполне спокойную неделю в деревне. — Соседка его по имению, вдова Лебедева, будучи в сговоре с отставным лекарем совершила ряд смертоубийств крестьян, дабы купать в кровавых ваннах свою больную дочь.       Андрей Иванович от его доклада скривился, развернул письмо денщика, под нос буркнул:       — Вот же мерзости человеческие… — Прочитав же письмо, смерил Туманова острым взглядом с ног до головы и вдруг выдал: — и послал же мне Господь Бог две горячие головы.       Сообразив, что тот говорит о них с Самойловым, Алексей чуть не вспыхнул бледными щеками и не к месту вспомнил, что надоедливый мальчишка так же быстро краснел, как и он сам. Туманов никогда не обманывался, что у Ушакова к нему особое отношение, пусть и тщательно скрытое ото всех посторонних. Теперь это особое отношение распространялось и на Самойлова, и капитан очень не хотел, чтобы паршивец трепал нервы графа по всяким пустякам.       — Вот что, Алексей, — Туманов замер, вытянулся во весь свой высокий рост, — давно мы с тобой в деревне не были. Всё в делах да в делах, — и Андрей Иванович лукаво подмигнул капитану, — закончи со всем срочным за сегодня, отправляемся завтра утром.

***

      Маленькое Самойлово с двухэтажным старым барским домом не воспроизвело на Ушакова особого впечатления. Сколько по России таких имений? Приехали уже вечером, даже смеркаться начало. Дворовые встретили их настороженными, опасливыми взглядами и тихими шепотками. Только Егорка, пусть и удивлённый личным визитом, засуетился о надлежащем приёме. Самого молодого барина, однако, нигде не были видно.       — Егор, — позвал Андрей Иванович, поднимаясь в дом, — где Иван?       — Так спит уже барин, — услужливо объяснил денщик, следуя за графом вместе с маленькой старушкой-прислужницей, не отстающей от них ни на шаг. Туманов остался во дворе контролировать, как разбирают экипаж. — Весь день деревни объезжал верхом, — и пожаловался: — совсем никого не слушается — злодеи-то по голове его сильно приложили, доктор с города велел в постели отдыхать, а барин целыми днями в делах.       Ушаков тихо хмыкнул на это, прислушиваясь, как Егорка шепчет старушке, что пожаловавший господин — это начальство её барина. Та мелко закивала на это, махнула девкам, чтобы грели ужин, но от процессии не отстала.       — Вы уж нас простите, барин, — повинилась она, низко кланяясь перед графом, — дом-то у нас совсем не готовый для гостей, только флигель и натоплен. Ванюша-то по старой памяти так в комнатке своей и почивает, вот комнаты мы и не убирали. Соизволите ли подождать немного, девки сейчас мигом всё приготовят?       Андрей Иванович остановился посреди тихого, как и весь барский дом, коридора и кивнул Егору, чтобы тот объяснил про «комнатку».       — Правда, Ваше Сиятельство, — досадливо подтвердил денщик, — спит во флигели для слуг. Комнатушка маленькая и вещей почти нет, а в дом лишь раз ходил. Побродил по залам, побродил, и больше ни ногой. — И, приблизившись, шепнул: — от крестьян вызнал, что окручинился сильно прошлый барин, когда супруга его после родов померла. Сына няньке отдал, вот и рос барин мой во флигеле. Потом учителя ему какого-то плохонького выписал, да тот сбежал скоро. А прошлый барин, говорят, так всю жизнь на сына смотреть и не мог. Больше племянника привечал. Тот после его смерти даже отсудить себе имение хотел, да не вышло.       Андрей Иванович кивнул и решил наведаться во флигель. Значит, вот как рос Ваня — словно трын-трава, среди дворовых, с плохим учителем, который в конце концов сбежал из провинциальной глуши. Что-то такое Ушаков и подозревал, глядя на своего мальчишку. Ну ничего, сделает он ещё из Ваньки человека. Из Алексея же вышел, а сколько уж Андрей Иванович с ним бился.       Егор предусмотрительно указал на нужную обветшавшую дверь и отошёл в начало флигеля, уводя за собой и старушку, с беспокойством глядящую на Ушакова — как бы тот не обидел её барина. По всей видимости она и вырастила Самойлова.       Андрей Иванович тихо толкнул дверь и заглянул внутрь. Комнатушка и правда была совсем небольшая: стол у маленького окошка, шкап, сундук, на котором сиротливо стоял старенький игрушечный солдатик, да кровать, на которой, свернувшись под одеялом, спал Ваня. Его русые волосы разметались по подушке, грудь мерно поднималась и опускалась, и только повязка на голове и стойкий запах лекарских снадобий напоминал о смертоубийствах, которые остановил его протеже. Выйдет ещё толк из этого бедового мальчишки, правда учить его ещё и учить.       Андрей Иванович так же бесшумно прикрыл дверь и повернул обратно. Им бы с Тумановым поужинать не мешало после дороги.

***

      Ваня задумчиво смотрел на сменяющиеся за окном овраги, поля и рощи, не решаясь повернуться и встретиться взглядом с сидящим напротив Ушаковым или нарваться на нравоучения вечно недовольного Туманова. Тот в этот раз уступил своей привычке всегда ездить верхом и тоже сел в карету. Капитан все оставшиеся дни отпуска нещадно ругал его, что Самойлов послал денщика за мужиками, а сам в одиночку отправился исследовать берег пруда, где его и ударили по голове злодеи. Как будто Ваня сам не понимал, что поступил неправильно, но попробуй скажи это капитану — тот начнёт ругать его ещё и за неучтивость. А уж потом точно припомнит, как злодеи чуть не пустили Ваню в расход, только по счастливой случайности всё обошлось.       Хорошо хоть Ушаков не поднимал эту тему, только слушал как бранит его Туманов, и читал привезённые с собой книги. Некоторые из них он давал и Ване, и те на удивление оказались интересными. Вгоняющих в краску записок в них больше не было, да и сам Иван зарёкся когда-либо напиваться, но тот листок он зачем-то сохранил, запрятав в самый низ своих вещей, чтобы даже Егор не смог его найти.