Часть 3. Отравление

      То ли и правда отпуск помог, то ли человек существо такое, что ко всему привыкает, но Ванина тоска постепенно сошла на нет, и желание напиться от безысходности и особого положения больше не возникало. Привыкал он понемногу к Приказу, к здешним людям, даже к Туманову, хотя тот и был вездесущей язвой и при любом удобном случае принимался поучать Самойлова. Ваня несколько раз даже в сердцах сравнил его с вурдалаком — непонятно, когда спит, когда ест, только кровь из подчинённых пьёт, — пока Ушаков не переселил его самого в соседние с Тумановым комнаты. Тогда и оказалось, что капитан вполне живой человек и даже храпит так, что в коридорах слышно. Но прозвище, данное Ванькой, укоренилось среди солдат, за что Туманов устроил ему знатный нагоняй, свидетелем которого случайно стал Ушаков.       — Ваше Сиятельство, совсем сладу с паршивцем нет, — не преминул тогда пожаловаться графу капитан, — меня вурдалаком назвал!       — А что, похож, — рассмеялся в ответ Андрей Иванович, позволяя Ване скользнуть себе за спину от разозлённого капитана: когда начальник Тайной канцелярии прибывал в хорошем расположении духа, Самойлов всегда мог рассчитывать на его заступничество. Правда, если вина Вани и правда была большая, то доставалось ему от Андрея Ивановича крепко. Спуску подчинённым Ушаков не давал.       — Ваше Сиятельство! — воскликнул уязвлённо капитан и, найдя глазами выглядывающего из-за спины графа мальчишку, погрозил ему кулаком. Но Ваня был уверен, что ничего он ему теперь не сделает и, тихо фыркнув, сбежал с позволения Андрей Ивановича в свои комнаты.       Последние долго вызывали у него недоумения — зачем ему такие большие и красивые покои? Конечно, у Ушакова наверняка они были ещё больше и роскошней, но ему и по положению положены. А Ваня? Так, мальчишка, волей случая попавший в Приказ. Ему и в прошлой комнате, куда его поселили в первые дни, жилось хорошо. Он вообще думал, что после окончания дела об убийстве Фалинелли съедет на какую-нибудь постоялую квартиру. Но Ушаков почему-то оставил его у себя во дворце, ещё и переселил поближе к своему крылу. Всё это очень удивляло выросшего во флигеле для слуг Ваню, однако Егор находил в этом хороший знак. Наверное, будь он любим отцом, принимал такие комнаты, как должное, но тогда и в Приказ бы он наверняка бы не попал.       Подобные думы частенько посещали Ваню, но долго зацикливаться на них не приходилось — то поручение новое от Ушакова случится, то Туманов возьмёт с собой, а то Андрей Иванович книги новые отдаст на изучение. Самойлов подозревал, что графу хорошо известно о его детстве и плохом образовании, и тот книгами пытается это исправить. Потому что вопросы по прочитанному он задавал часто и довольно скрупулёзно, а если Ваня не мог ответить, хмурился и на следующий день спрашивал те же вопросы снова.        В тот вечер Ваня как раз засиделся за томом «Vitae parallelae» Плутарха. Чтение так увлекло его, что Самойлов не сразу услышал шум — Егор бурно спорил со слугой, что молодой барин почивает и без веской причины он его будить ни в коем случае не станет. Увидев вышедшего на шум Ваню, недавно взятый во дворец слуга быстро сообразил, что это и есть тот самый барин и кинулся к нему со словами:       — Его Сиятельство велели Вам передать, — и протянул письмо. Егор на это заворчал, что тот мог бы сразу сказать, что принёс приказ от Ушакова.       Ваня, не обращая больше внимания на перебранку слуги и денщика, развернул короткое письмо и прочитал следующее: «Ваше Сиятельство, Вы не раз говорить мне, что я могу рассчитывать на Ваш помощь, если возникнет какой нужда. У нас в салон случился большой беда, прошу поскорее приехать. Ваша Софи». Внизу знакомым убористым почерком Андрея Ивановича было приписано: «Посмотри, что там, я скоро буду».       Припомнив, что Туманов весь день был в разъездах и в такой час наверняка отсыпается без задних ног, Самойлов начал собираться. Егор, увидев это, поспешил собраться вместе с ним — за молодым барином глаз да глаз, а то начальник Тайной канцелярии живо с него шкуру спустит. Уж Егор-то видел, как Ушаков с его барином возится. Он ещё застал, когда тот так же с Тумановым возился. Алексей тогда ещё никаким капитаном не был, Алёшкой из Туманова звался. Но об этом бывалый денщик помалкивал; хорошо хоть за отпуск его не наказали, больше барина его ругали, что без подмоги в самое пекло полез. Но больше барина одного без срочной надобности Егор оставлять не собирался — молодая головушка, что с неё взять, а он хоть подсобит или подскажет чего доброго.       Собравшись скоро, Ваня с денщиком вышли во двор. По такому делу он ожидал, что Егор выведет из конюшни лошадей, но слуги уже заложили для него карету.       — Его Сиятельство велели, — сообщил конюх, когда Самойлов попытался было попросить лошадь.       Что ж, делать нечего, пришлось лезть в карету. Ездить с Андреем Ивановичем Ваня уже привык, тем более собеседником граф был замечательным. При желании мог пошутить или сострить про придворных такое, что смех и насильно не уймёшь. Однако ездить одному, когда вполне можно было обойтись без кареты, Ване было в новинку.       Как оказалось, мадам Софи, написавшая письмо начальнику Тайной канцелярии, была хозяйкой одного из столичных домов терпимости, что немедленно ввело Ваню в краску. Постаравшись быстро взять себя в руки и осадив развеселившегося от щекотливой ситуации денщика, юноша в сопровождении мадам и последовавших за ними девок поднялся в комнату, где всё и случилось. На широкой кровати лежал внезапно скончавшийся клиент, а в углу дрожала полуголая девушка, то и дело срываясь в рыдания.       — Я снабжаю господин Ушаков информацией, и он говориль, что я могу рассчитывать на помощь, — не переставала восклицать мадам Софи, доверительно заглядывая в глаза совсем молоденького офицера, так быстро прибывшего на её горе. — Мой Бог! Это такое пятно на мой дом, — и, повернувшись к трупу, неожиданно принялась бранить скончавшегося: — нашел, где умереть, подлец!       — Мадам, — осадил уставший от трескотни хозяйки, шепотков девок за спиной и раззадоренного денщика Самойлов, — прошу Вас, — и вежливо указал на дверь. Мадам с девушками удалились, денщика Ваня тоже отослал из комнаты — ждать Ушакова и не мешать вести расследование.       Осмотрев усопшего и кое-как успокоив дрожащую в углу девушку, которую как оказалось звали Глашей, он начал расспрашивать её о произошедшем. Оказалось, что нанявший её барин катал Глашу на ярмарку, а вечером привёз обратно в дом. Но только успела девушка снять платье, как барин вдруг упал замертво.       На этом рассказ был прерван приездом Ушакова. Тот вошёл в комнату уверенным шагом, взглянул в лицо усопшего и вдруг с узнаванием протянул:       — У-у, Андрей Григорьевич Фирсанов. — И уже тише добавил: — Пути Господни неисповедимы, а наши неведомы. — Глянул вопросительно на Ваню, мол, что тот думает насчёт смерти сановного посетителя дома терпимости, и презрительно осмотрел склянку, которую перед смертью осушил покойный.       — Думаю, старик с любовным зельем перебрал, — начал свой доклад Самойлов. Ушаков на это его вольное обращение к Фирсанову нахмурился, но при девке отчитывать не стал. — Следов насилия не имеется.       — Насчёт последнего пусть лекарь вердикт выносит, — прервал его Андрей Иванович и, подумав, добавил: — Фирсановы — род древний. Негоже всем знать, где Андрей Григорьевич помер. Так что дознание пока веди в тайне, а вдове я бумагу напишу, дескать отбыл её супруг по срочному государственному делу. — Последний раз глянув на покойного, Андрей Иванович подцепил набалдашником своей трости лицо всё ещё всхлипывающей девушки и тихо, с досадой процедил: — А ведь отец почтенного семейства. — И крикнул оставшимся в коридоре солдатам, — мадам с девками в Приказ. Чтоб не болтали.       Глаша, услышав куда её собираются вести, завыла пуще прежнего. Ваня, проникнувшись к ней жалостью, хотел было сопроводить её, а заодно и вызнать подробности сегодняшнего дня. Но Ушаков сцапал его за воротник и, коротко велев: «Завтра», — потащил за собой в карету. Мол, нечего по ночам просто так шататься, дело не спешное, до утра подождёт.

***

      На следующий день, как только стало прилично наносить визиты, Ваня отправился в дом Фирсановых. Новоиспечённая вдова встретила его покровительственным и чуть насмешливым взглядом, внимательно выслушала короткий рапорт, но в легенду о государственном деле не поверила ни на грамм. Было видно, что о похождениях мужа ей хорошо известно, и ярости по этому поводу она не испытывает.       После Самойлов заехал в аптеку, где по словам Глаши барин вчера покупал свой любовный эликсир. Склянку аптекарь узнал, но, принюхавшись, с ужасом сообщил молодому офицеру, что там вместо нужного снадобья был яд. Впрочем, свою вину он рьяно отрицал и настаивал, что травить своих постоянных, да к тому же богатых клиентов ему нет никакого смысла.       В той же аптеке Ваня встретил дочку покойного — юную Фёклу, — которая, несмотря на происхождение, самолично помогала в ближайшем монастыре, ухаживая за больными. Это показалось Самойлову несколько странным, но он склонялся к мнению, что убийцей является именно аптекарь. Да и разве станет столь юная и нежная девушка заниматься ядами?       Возвратившись во дворец Ушакова Ваня застал графа обедающим, и был насильно усажен подле — по мнению Андрея Ивановича доклад можно было сделать и во время обеда. Ваня протестовать не стал, тем более что щи издавали просто потрясающий запах и выглядели изумительно наваристыми.       — Аптекаря арестовать — дело нехитрое, — возразил граф на подозрения Самойлова, — но в отравители я бы его не спешил записывать. Вдруг ошибся человек, по оплошности не заметил, как склянки перепутал.       Ваня задумчиво склонил голову к плечу, обдумывая такую версию. Не похож был аптекарь на того, кто так запросто ошибается и вместо китайского корня продаёт яд. Этак бы он уже давно полстолицы отравил, а ведь аптека его пользуется уважением, знатных покупателей хоть отбавляй. Но спорить с Ушаковым он не стал. Вместо этого перешёл к другой теме, одновременно принимаясь за поданное жаркое:       — В лавке я встретил дочь покойного, Фёклу. Помогает в монастыре ходить за больными, заезжала за настоями. — Эта деталь заинтересовала Андрея Ивановича больше, однако поделиться своими мыслями на счёт неё он не соизволил.       В это время лакей впустил в столовую Егора. Вид у него был одновременно и укоряющий, будто узнал что-то постыдное и осуждал сей неприглядный поступок, и раззадоренный — всё же дело это было весьма щекотливым.       — Ну, а ты с чем пожаловал? — спросил его Ушаков, одним только взглядом предупреждая Ванин порыв доесть остатки жаркого в два укуса. Заметив эту привычку своего протеже — есть быстро, почти на ходу, — граф велел ему являться на все совместные приёмы пищи, следя, чтобы мальчишка ел неспеша, соблюдая все предписанные манеры.       — Смею сказать, Ваше Сиятельство, — начал свой оклад Егор, — что вдова покойного прелюбодействует. Да ещё не абы с кем, а с… кхм… — выглядел он как торговка на базаре, дорвавшаяся до сплетни, но имя прелюбодея громко назвать он не решился и шепнул его Андрею Ивановичу на ухо. Тот разразился громким смехом, будто не веря Егоркиному донесению, на что денщик поспешил объяснить: — да Вы сами посудите, Ваше Сиятельство, к чему замужней бабе почти каждый день к басурманину бегать?       — Вот, прости Господи, семейка, — отсмеялся, наконец, Андрей Иванович, — супруг в борделе умер, а вдова с англицким послом Чарльзом Уитвортом ему рога наставляет!       Ваня аж закашлялся от такой новости. Незаурядное дело об отравлении грозило вылиться в настоящий дипломатический скандал.       — Ладно, поедем-ка проведаем посла, — заключил Ушаков, но только его протеже вскочил из-за стола, строго велел ему сесть обратно, ибо десерт ещё не подали, а спешить им было некуда.

***

      Наблюдая за хитроумной, разыгранной позднее в резиденции посла, сценой Самойлов в который раз убедился в правдивости слов, как-то приватно сказанных ему Ушаковым:       — Тайны души человеческой известны одному только Господу Богу, Ваня… И мне.       Андрей Иванович действительно знал о человеческой природе если не все, то многое. Человеком он был спокойным, интриг не вёл, находил общий язык с абсолютно разными людьми, но умел добиваться своего и вызывал у многих страх своей должностью и неукоснительным блюдением закона и спокойствия Российского трона.       Подъезжая к величественному дворцу английского посла Андрей Иванович выглядел весёлым и донельзя самодостаточным. Ване всё ещё было непривычно вторгаться в столь представительные дома, но Ушаков настойчиво и с завидной регулярностью брал его с собой решать дела именитых особ, что деваться было некуда, оставалось только привыкать и внимательно всё подмечать. Ибо чуяло Ванино сердце, ещё чуть-чуть и Андрей Иванович станет запросто отправлять его вместо себя или Туманова.       Внезапно на первых же ступенях мраморной лестницы, ведущей в приёмную посла, глава Тайной канцелярии был остановлен надменным секретарем, манерно растягивающим слова с ужасным английским акцентом:       — Чьим обьязаны? — Самойлов удивился его смелости и глянул на Ушакова, ожидая его ответа.       — Проси Его Светлость об аудиенции! — тоном, не терпящим возражений, велел Андрей Иванович.       — Иго Свэтлость не принимать, — не сдавался секретарь, заграждая внезапным гостям дорогу.       Ушаков же, нисколько не смутившись, жестко скомандовал:       — А ты сделай милость, скажи, что к нему Ушаков пожаловал по важному делу. А если ты, петух гамбургский, еще слово молвишь, я тебя за ребро на крюк подвешу. С дороги! — граф отстранил секретаря тростью и решительно направился вверх. Ваня, замаскировав вырвавшейся смешок под кашель, последовал за ним.       Секретарь, решив, что обещание страшного начальника Тайной канцелярии будет покруче гнева его господина, поспешил опередить незваных гостей и хотя бы предупредить барона об их приходе.       Посол, конечно, обругал его последними словами, но, натянув учтивую улыбку, тут же вышел к гостям в приёмную. Ушаков, неоднократно бывавший в этом доме, уже занял кресло у небольшого стола и разглядывал обнаженных греческих богинь, изображённых на старинном полотне. Ваня предпочёл встать у него за спиной.       — Чем могу служить? — слегка поклонившись спросил посол.       — Милорд, мне хотелось бы задать Вам один вопрос, — приветливо ответил ему Ушаков.              — Всего один? — Уитворт улыбнулся еще шире, занял кресло напротив графа и разлил по трём бокалам вино: — Прошу вас.       Ваня опасливо взглянул на предназначенный ему бокал, моментально вспомнив ту предупреждающую записку. Но Ушаков еле заметно кивнул ему, и Самойлов послушно занял соседнее с Андреем Ивановичем кресло и взял бокал - ради соблюдения приличий можно было всего лишь пригубить вино.       Удостоверившись, что подопечный ведёт себя соответствующим образом, Ушаков полностью переключился на посла. Он явно наслаждался своей ролью: говорил медленно, игриво, при этом не забывал поглядывать на выражение лица жертвы.       — Известно ли Вашей Светлости, — начал Андрей Иванович, — как карается на Руси прелюбодей, покусившийся на честь чужой жены?       — Нет, но зачем мне это знать? — рассмеялся посол с видимой беспечностью.       — Тогда расскажу Вам занятную историю. В числе фрейлин Екатерины Алексеевны нашему покойному государю приглянулась особа по фамилии Гамильтон или «девка Мария Гаментова», как она проходит в наших документах. А на беду свою, Мария, как уверяют, была страстно влюблена в денщика Петра I, Орлова. Как-то государь не нашел один важный документ, разгневался и позвал к себе Орлова. Тот решил, что царю донесли о его блуде с Марией, упал на колени и во всем сознался. Рассвирепевший от ревности государь велел Марию казнить. 14 марта 1719 года осужденная взошла на эшафот в белом платье с черными лентами. Молила царя о пощаде. Тот поцеловал ее, подержал в своих объятиях, а когда свершилась казнь, поднял отрубленную голову и приложился губами к губам.       — Зачем Вы мне это рассказываете? — на лице посла проскользнули отвращение и некоторый ужас.       — А затем, что, смею заметить, Мария Гаментова не была женою царя, но за измену на плаху пошла. Вот Вам, например, за прелюбодеяние с чужой женой грозит кол в зад.       Этого уже англичанин не выдержал — вскочил, будто ему и впрямь воткнули кол и вскрикнул:       — Мой лорд!       Однако Ушаков, вошедший в раж, и бровью не повел, даже нарочно пригубил вино, и как ни в чём не бывало спросил:       — А что случилось? Или грешок какой есть?       Словно специально именно в этот момент незадачливый секретарь возник на пороге приёмной и громко возвестил:       — She has come, my lord!       Посол подпрыгнул, взгляд его бешено заметался между начальником Тайной канцелярии, его юным спутником и дверью, где вот-вот должна была появиться одна особа. Ушаков же, вполне довольный произведённым эффектом, поднялся и вполне дружелюбно произнёс:       — Ну что ж, не смею Вас более задерживать. Мне показалось, что эта история будет для Вас любопытной, — и как ни в чём не бывало покинул приёмную. Вслед за ним поспешил и Ваня.       На лестнице они встретили ту, кого и ожидали здесь увидеть — новоиспечённую вдову Фирсанову. Та явно растерялась, увидев здесь начальника Тайной канцелярии, но эта встреча с подачи Ушакова закончилась лишь короткими вежливыми кивками. Впрочем, выйдя из дома посла Андрей Иванович не спешил уезжать. Отослав кучера в конец аллеи, он повлёк Ваню по дорожкам парка, окружавшего резиденцию.       — Бьюсь об заклад, мы с тобой и до конца аллеи не дойдем, как Фирсанова вылетит от Уитворта. Уж больно он за свой зад испугался, — усмехнулся Ушаков, припомнив лицо посла. Самойлов, не удержавшись, тоже фыркнул.       — Так что же, вдова и есть отравительница? — решил уточнить Ваня, когда они схоронились за изгибом аллеи. Действительно, уже через несколько минут госпожа Фирсанова почти выбежала из дома, села в карету и умчалась прочь.       — Если исходить из ее интереса, то да, — терпеливо объяснил своему протеже Ушаков. — Зачем ей старик, если рядом есть ухажер помоложе, к тому же иностранец? Только остановится ли она на содеянном?       Иван насторожился, припоминая все детали дела.       — Дочь Фирсанова, падчерица вдовы, Фёкла?       — Если Фирсанова уберет её с дороги, то, считай, станет единоличной владелицей всего состояния.       — Так надо предупредить девушку! — воскликнул Самойлов и чуть не рванул к карете.       — Нет, Вань, спешить не надо, — урезонил горячую голову Ушаков. — Так мы не сможем доказать вину Фирсановой.       — Так что же нам, ждать? — удивился Самойлов.       — Ждать. — Хладнокровие Андрея Ивановича совсем обескуражило Ваню. Неужели они не защитят от смерти милую девушку? — А что ты так разволновался? — усмехнулся лукаво граф, — девка, что ли, приглянулась?       Иван мигом покраснел, попытался было отрицать, но тут из дверей дворца стремительно вышел сам посол и тоже сел в карету.       — А этот куда? — спросил Самойлов, отвлекая Ушакова от предыдущей темы.       — Жаловаться побежал, — ответил Ушаков и самодовольно улыбнулся, — Меньшикову.       Ваня вздрогнул, живо припомнив, что почти очутился на плахе именно благодаря светлейшему князю и порученной им миссией. Но быстро отогнал непрошенные мысли, последовав за Андреем Ивановичем к ожидающей их карете.       Неожиданно на место дум о Меньшикове пришли воспоминания, как он тайком подглядывал за отцом и старшем кузеном, гуляющими в маленьком парке в их имении. Глубокая грусть и тихая бессильная зависть всегда обуревали его в такие моменты. Хотелось оказаться на месте кузена, чтобы отец хоть раз обратил на него внимание, улыбнулся и приласкал. Удивительно, но рядом с Ушаковым эта застаревшая детская тоска почему-то оставляла юношу. Подивившись такому совпадению, Ваня в два шага догнал Андрея Ивановича, уже предвкушая занимательную беседу по дороге домой.

***

      Следующий день начался вполне себе мирно, пока спешно вернувшийся от Фирсановых Егор, приставленный наблюдать за вдовой и её падчерицей, не шепнул Самойлову, что молодая барышня слегла. Для неё был вызван лекарь, а за ним и священник.       Схватив треуголку и шпагу, Ваня тут же ринулся спасать милую и доверчивую Фёклу, даже не дождавшись лошади — бегом было быстрее. И только запальчиво обвинив оказавшуюся подле девушки вдову в отравлении супруга и падчерицы, Ваня понял, что никакого предписания на арест у него нет. Однако вид бледной, болезной Фёклы придал ему уверенности и, крикнув на прощание, что очень скоро он это предписание добудет, Ваня под конвоем двух рослых лакеев покинул дом. Сквозь закрывшиеся двери до него донёсся смех вдовы и слова, что он, кажется, повредился рассудком, раз врывается в чужие дома с такими заявлениями.       Но только вбежал Ваня в кабинет Андрея Ивановича, как тот огорошил его совсем неожиданной новостью: пока он спешил из дома Фирсановых во дворец Ушакова, обвиняемая им вдова скоропостижно скончалась. Все подозрения в тот же миг пали на посла, в спешке заметающего следы.       

***

      Арест Уитворта ничего не дал. Ушаков долго допрашивал его самолично, но англичанин упирался и отрицал свою вину. Так ничего и не вызнав, уставший Андрей Иванович вернулся к себе и почти столкнулся со своим протеже, поджидавшим его у кабинета.       — Не сознался? — догадался Ваня, на что граф мотнул головой и тяжело опустился в кресло. Что-то не давало ему покоя в этом деле, но что?       — Что там девка твоя? — спросил Ушаков, желая немного отвлечься. Мальчишка на это порозовел щеками, но обстоятельно ответил:       — Слуги говорят травами вылечилась. Теперь вот имение продать хочет.       — Ну, после случившегося я бы тоже вряд ли смог жить в том доме, — согласился Андрей Иванович, задумчиво глядя в окно. — А куда ехать-то собирается?              — В Англию.       — Дождливо там, — отстранённо протянул Ушаков, и вдруг его осенило: — Постой, куда, ты говоришь? В Англию?!       — Ну да, — кивнул Ваня, нахмурившись. Не понравилось ему, как блеснули глаза Ушакова. — У нее и купчая на руках была. — И осёкся. — Неужели Вы думаете?..       — Наша задача не думать, а делать выводы, — твёрдо прервал юношу граф. — Поезжай-ка ты, братец, и привези сироту эту ко мне. — И, отрезая все вертевшиеся у Вани на языке возражения, жёстко велел: — свободен!       Самойлову не оставалось ничего делать, как поклониться графу и отправиться исполнять приказ. Он только надеялся, что посол сознается в убийстве раньше, чем к Фёкле применят страшные методы допроса Тайного сыска.

***

      Дома Фёклы не оказалось, но слуга, клянясь и божась, указал, что барышня уехала в монастырь. Пришлось поверить ему на слово и отправляться по следам осиротевшей девушки. Самойлову не терпелось докопаться поскорее до правды: попасть в казематы Тайной канцелярии труда особого не составляло, а вот выйти оттуда… Хорошо, что Ушаков не привлёк к аресту Фёклы Туманова — уж тот бы не стал разбираться и, как виделось Ване, запросто наломал бы дров.       Где искать молодую барышню среди многочисленных монастырских построек Самойлов не представлял, но на его счастье ему повстречалась настоятельница. Узнав, что он приехал к Фёкле, та не смогла не похвалиться добрым и кротким нравом девушки, что только подкрепило мысли юноши о её невиновности.       — В травной келье она, — указала настоятельница, — там у нас сбор лекарственный. Фёклушка частенько там бывает.       Что-то неприятно царапнуло слух, но Ваня не обратил на это внимание. Отворив тяжёлую дверь, он очутился в комнатке, очень похожей на аптекарскую лавку — под потолком сушились пучки всевозможных трав, а на многочисленных полках стояли склянки со снадобьями. Несколько из них привлекли Ванино внимание — уж больно были похожи на ту, которую нашли у отравленного Фирсанова. Откупорив склянку, Самойлов осторожно принюхался и вдруг почувствовал знакомый запах. «Яд», — мигом возникла мысль, и Ванино сердце упало куда-то вниз.       — Ой, кто к нам пожаловал, — раздался за его спиной звонкий голос Фёклы. Девушка как всегда улыбалась, но было что-то в этой обманчиво милой улыбке зловещее.       — Так это ты? — севшим голосом спросил Самойлов, — но зачем тебе это?       — А что мне оставалось делать? Смотреть, как отец шляется по девкам? Или как мачеха прибирает к рукам наше хозяйство? — зло спросила в ответ девушка и решительно схватила в полки пузырёк. — Сидел бы дома, офицерик, жив бы остался, а так, — она кивнула на склянку в руках юноши, — ты не оставляешь мне выбора.       Фёкла с силой бросила пузырёк на пол. Тот разбился, а бывшая в нём жидкость вспенилась, быстро заполняя комнатку едким дымом. Девушка бросилась на выход, но вдруг запуталась в складках платья и упала. Ваня, задыхаясь и кашляя, кое-как подхватил её, и ринулся к выходу. Едва переступив порог, он пошатнулся и вместе с Фёклой упал на мощёную землю. Голова отозвалась гулкой болью, но это было неважно: никогда ещё воздух не казался Ване таким свежим и желанным.

***

      — Это надо ж было дать девке себя почти в могилу свести, — ругался Туманов, поймав Ваню с вновь перемотанной головой в одном из коридоров дворца. — Мало тебе было в деревне, решил снова головой своей пустой рисковать?       — С чего это пустой? — вскинулся в ответ Самойлов, впрочем резво следя за капитаном и вовремя отступая назад, так что у того никак не получалось схватить мальчишку за шиворот.       — А какая она у тебя по-твоему? Как есть пустая. У-у, погоди у меня, расскажу Его Сиятельству про твои геройства!       — Тогда уж прежде про свои расскажи, — не остался в долгу Ваня, прознавший от солдат, что пару дней назад они под командованием капитана чуть не упустили преступника, а сам Туманов хорошо так приложился плечом. «Синяк у него знаешь какой? совсем чернющий» — по секрету шепнули служивые Самойлову.       Туманов на этот выпад рыкнул и уже почти поймал мальчишку, как сзади послышался обманчиво ласковый голос:       — Это про какие такие геройства, а, Алексей?       Туманов с Самойловым в тот же миг замерли, как нашкодившие котята. Но Ваня пришёл в себя первым и на всякий случай отпрыгнул от капитана подальше. Туманов же, как можно медленнее поворачиваясь к графу лицом, думал лишь о том, как избежать ему кары не только за эти самые свои «геройства», и но и за то, что утаил их от Андрея Ивановича. И ведь из лучших побуждений — не хотел беспокоить по пустякам, тем более всё ведь благополучно закончилось. Ох уж этот паршивец с его длинным языком, достанется теперь обоим по первое число.