Часть 5. Страшное дело и его последствия

      Свежая розга впилась в порядком исполосованный зад так сильно, что Ваня не удержался и заскулил в подушку. Та уже была порядком влажной из-за невольных слёз и грозила промокнуть насквозь, потому что Андрей Иванович опускал кусачую розгу раз за разом и останавливаться, по всей вероятности, не собирался.       — Обещал я тебе, что выпорю, если ещё раз сунешь свою бедовую голову в петлю? — сурово спросил Ушаков, давая Самойлову немного отдышаться. По тону было понятно, что его гнев за неделю совсем не утих, просто граф очень тщательно скрывал его, придерживая до этого момента. — Ну, отвечай, обещал?       — Обещали, — не отрываясь от подушки подтвердил Ваня. К его облегчению голос при этом не сорвался, хоть в нём отчётливо звенели слёзы.       — Вот и не обижайся, — наставительно припечатал Андрей Иванович и, отбросив старую розгу к другим потрёпанным, взял из кадки новую. Увидев это, Ваня уткнулся в подушку, вцепился изо всех сил в неё руками так, что пальцы побелели, и приготовился терпеть дальше.       К розгам он приучен не был: в малом возрасте няня с дворовыми дядьками ещё могли его наказать, а когда подрос, уже не смели — всё же барский сын, как на него руку поднять. Его воспитанием следовало бы заниматься отцу с учителем, но первый вовсе не обращал на него внимания, а второй выполнял свои обязанности только в первый месяц. До розог тогда дело не дошло, только пару раз ударил указкой по рукам, когда Ваня шалил на уроке и неправильно писал буквы. После педагогический порыв его угас, учил он спустя рукава, задания не спрашивал и уж тем более не собирался воспитывать.       И вот теперь, когда Ваня уже вошёл в лета, он лежал под розгой и не учителя или отца, а графа Ушакова. Хотя тот был ему теперь и за первого, и за второго. Стыдно было ужасно, но только в первые минуты, после Ваня думал лишь о том, как не переполошить весь дворец своими криками, потому что рука у Андрея Ивановича была тяжёлая, а вина Самойлова большая, оттого и порка выходила крепкой.       — Уййй, — очередной удар выбил из мальчишки новый вскрик вперемешку с всхлипом. Сил терпеть совсем не осталось, и Ваня, отбросив всякую стыдливость, позорно засучил ногами по кровати. На его счастье, Андрей Иванович смилостивился, выдал последние несколько ударов и, знаменательно переломив последнюю розгу, отбросил её в угол.       — Чтобы больше такого вытворять не смел, — поставил точку в этом вопросе Ушаков. Ванька удручённо кивнул в мокрую подушку.       Извернувшись, Самойлов осторожно натянул исподнее и подумал, что больше никогда не сделает того, за что вновь может быть пóрот. А ведь он всего лишь хотел, как лучше — помочь, расследовать дело, пока остальным было не до этого!..

***

      Дело это было каким-то мистическим и пришлось совсем невовремя — все были заняты срочными делами, даже Туманов в ту пору мог по несколько дней быть в отлучке, и найти лишние руки было решительно невозможно. Только это обстоятельство подтолкнуло Ушакова поручить расследование Самойлову.       — Пришло известие, что скончался Павел Дмитриевич Тихов, — начал Андрей Иванович, усадив Ваню напротив себя за заваленном бумагами столом, — смерть его медик насильственной не нашёл, но незадолго до этого в его усадьбе чертовщина какая-то начала твориться. Вот и в документах у него нашли, — граф взял со стола листок, отыскал глазами нужное место и зачитал вслух: — «…А что людишки сказывали, не придавал значения и по возвращении моему в усадьбу придерживался уединения по причине болезни. Но в людской половине проживали несколько человек, кои жаловались на потусторонние силы и дьявольские звуки, раздававшиеся в темное время. Однако главное было то, что людишки стали пропадать. Из деревни взял я в помощь двух бабенок и Луку-мужичка на подсобные работы по дому. С неделю все было спокойно, но вот на осьмой день недосчитались мы Прасковьи, что в комнатах прибиралась. Поначалу подумали, что убегла со страху, но сельчане в отказ шли. К вечеру, осматривая дом, слышал шум, но подумал, что ветер в трубах. Наутро проснулся от крика. Спустившись с моим камердинером вниз в залу, у старого камина застали мы вторую девицу, в страхе голосившую в углу. Осмотревши залу, обнаружили там Луку с диким испугом на челе. Долгом счел написать сие, ежели на мне лежит проклятье или призовет Господь меня в неурочный час к себе…»       Самойлов неприятно поёжился от этой истории. Потянулся, взял с позволения Ушакова бумагу, ещё раз пробежался по написанному глазами и нахмурено выдал:       — Так может туда попа послать?       — Попа? Ну, это ты хватил, Ваня! — рассмеялся Андрей Иванович, но скоро вновь вернулся к серьёзному тону. — За последний год в деревне при усадьбе растерзаны три девицы и два отрока. Тихов по причине болезни почти не выходил из дома. Его единственный сын приезжал несколько лет назад, когда отец отсутствовал на войне. Привёз много диковин из-за границы, но отца не дождался и уехал обратно. В усадьбе теперь остались только старый камердинер с племянницей.       Ваня кивнул, прикидывая, что это за нечисть такая завелась в усадьбе. Выходило, что без личного расследования выяснить правду никак не получится, а людей свободных сейчас нет.       — Съездить туда? — с юношеским порывом спросил он. Ушаков в ответ нахмурился.       — Затем и рассказываю, что придётся тебя туда отправить. Но! — осадил граф встрепенувшегося мальчишку, — только на два дня. С собой возьмёшь Егорку и несколько солдат, найду их для тебя. — Ваня на это надулся: такая возможность появилась помочь, доказать, что и он чего-то стоит, что не ребёнок он вовсе, а его под усиленным сопровождением. — Осмотришься, людей порасспрашиваешь и назад. Когда Алексей освободится, вместе туда снова съездите, поймаете тогда злодея.       Ваня понял, что последнюю фразу Андрей Иванович сказал ему в утешение, и спорить не стал, хоть и было обидно. И чего с ним, как с дитём малым? Да, чего-то он может и не знает, не всё ещё умеет, но где учиться, как не на деле?       Выслушав последние наставления, юноша откланялся и пошёл к себе собираться. Следовало выдвигаться уже поутру. В груди же засело упрямое желание за эти два дня расследовать дело и самому вычислить преступника.

***

      Встретили их не то чтобы приветливо — племянница камердинера почти пристрелила Ваню из ружья, не став разбираться кто они и зачем приехали. Чудом успел отскочить. Хорошо, земский комендант Хвостов оказался приветливым и сердечным человеком. Подивился, конечно, что с Приказа прислали к ним почти мальчишку, но не таясь рассказал обо всём, что творится в округе. Вместе с ним Самойлов приступил к осмотру дома. После сговорились опросить крестьян, но не успели — вбежал мужик и заголосил:       — Беда, люди добрый, беда! Смертоубийство! Беда!       Оказалось, что недалеко от усадьбы нашли убитую девушку — её мертвое бледное лицо было перекошено от испуга, на груди и шее раны, а нога и вовсе отсутствовала. Вокруг толпились перепуганные крестьяне. Оно и понятно — девушка приглядывала за гусями и была растерзана средь бела дня. Злодей нисколько не боялся быть обнаруженным и чувствовавал свою безнаказанность.       Ваня с комендантом осмотрели тело, но никаких следов указывающих на убийцу не нашли. Всё это выглядело зловеще, будто не человек виноват в смерти бедной девушки. Хотели опросить ещё брата убитой, но малец со страху дал стрекоча.       — Надо бы найти его, — рассудил Самойлов, — он наверняка что-то видел, да и ночью ему не стоит быть на улице.       Хвостов закивал, велел мужикам искать Николку, Ваня же тем временем решил осмотреть окрестности. Егор неотступно следовал за ним и не переставал упрашивать вернуться — сердце его чуяло неладное, будто кто-то нехороший наблюдал за ними в этот момент. Самойлову тоже было не по себе, поэтому он, всё же немного осмотревшись, уступил увещеваниям денщика, и они вдвоём вернулись обратно. В кармане Ваня сжимал клок то ли спутанных волос, то ли шерсти, который нашёл на сломанной ветке рядом с телом убитой девушки.

***

      Спустя несколько часов Николку всё же нашли, но мальчик упорно молчал и не отвечал ни на какие вопросы. Пытались и лаской, и уговорами, однако перепуганный ребёнок не произнёс ни слова. А когда в библиотеку, где Ваня с Хвостовым расспрашивали Николку, протиснулся Егор, и вовсе вывернулся из рук коменданта и сбежал.       Самойлов, конечно, рассердился — упустили важного свидетеля запросто так. Хотел было отчитать денщика, но тот настоял, чтобы Ваня прежде посмотрел на его находку.       — Простите, барин, но не мог не оторвать от дел. Поглядите сами! — каялся Егор, ведя Самойлова к сараю. Там уже стояли приехавшие с ними солдаты с ружьями наизготовку.       Около разобранных дров Ваня увидел окровавленную человеческую ногу. Нога эта была обкусана и валялась, словно собачья кость. Нетрудно было догадаться, что она принадлежала найденной ранее убитой девушке, но кто есть убийца, раз оставил такие следы?       — Ваша милость, — взмолил Егор, когда Самойлов осмотрел сарай и нашёл ещё один клок рыжых волос, — недоброе это место! Поедем домой, а?       — Только приехали и уже возвращаться? — буркнул в ответ Ваня. Ему и самому было неспокойно на душе, но кто как ни он должен разобраться с происходящим. Если вернуться сейчас домой, что он доложит Ушакову? Только новость о новом убийстве и найденных рыжих клочках. Решительно ничего по итогу. Он даже не успел опросить крестьян и исследовать дом.       — Ваша милость! — не унимался Егор. Солдаты согласно ему поддакивали.       — А ну хватит, — рассердился окончательно Иван, — срок у нас два дня, вот завтра и поедем. А пока идите делом займитесь, чем тут стоять и со страху трястись.       Денщик с солдатами посмурнели, но отступили. Оставшись один Ваня ещё раз осмотрел сарай и пошёл в дом. Не найдя там ничего интересного кроме великолепной библиотеки, обставленной ко всему прочему чучелами всевозможных животных, он попытался разговорить племянницу камердинера. Женщина не скрывала, что приехавшие из Приказа люди ей не нравятся, но на вопросы, пусть и раздражённо, отвечала. Впрочем, ничего путного вызнать от неё не получилось. Первый день прошёл почти понапрасну. Назавтра же решили с Хвостовым опросить с утра крестьян, а после обеда выдвигаться обратно.       — Ох, барин, зря мы остались, ой зря, — причитал Егор весь вечер, — разве осерчали бы Его Сиятельство на Вас за скорое возвращение? Никак не осерчали. Ой, зря мы остались, чует моё сердце!       Ваня по началу терпел, но в конце концов не выдержал и, прихватив с собой пистоль, ушёл спать в библиотеку. Егора и солдат он оставил в столовой, где всем им постелила племянница камердинера — в других комнатах по её словам было холодно и не прибрано. Денщик кинулся было за ним, но раздражённый Самойлов строго настрого запретил ему идти за ним:       — Хватит мне твоих причитаний, за целый день наслушался. Дай хоть поспать спокойно.       Пустой дом, погрузившийся в темноту, выглядел жутко. Старый камердинер с племянницей закрылись в своих комнатах, и Ваня был единственным, кто бродил по дому. Вдруг пламя свечей в его подсвечнике дрогнуло и вытянулось, а следом со стороны библиотеки послышался странный звук. Иван взвёл курок и на мгновение задумался: кричать подмогу решительно нельзя — спугнёшь злодея, а если самому идти по Егором с солдатами, то наверняка потом не найдёшь убийцу — за это время тот где-нибудь схорониться или растерзает кого-то. Решив, что Егор наверняка не лёг спать и прибежит на шум и пальбу, Ваня двинулся вперёд.       В библиотеке было темно и жутко — от пляшущего пламени свечей с подсвечника казалось, что чучела двигаются и скалят морды. Самойлов начал осматриваться и обнаружил, что дальний стеллаж чуть отодвинут от стены. Собственно и стены-то за ним не было: стелаж служил потайной дверью в небольшую комнатку. Была она неотпрятной и грязной, в углу было сооружено что-то, отдалённо напоминающее то ли лежанку, то ли гнездо, составленное из старых тряпок и одеял. В центре этого лежал женский платок, с намотанной на него косой с куском кожи. От этого зрелища Ваню пробрал холодный пот. А в следующий миг он почувствовал, что кто-то приближается к нему со спины.       Подняв пистоль с намерением предупредить убийцу, Самойлов резко обернулся, но увиденное повергло его в самый животный ужас: жуткая морда неведомого чудовища кровожадно смотрела на него. Увидев, что его присутсвие обнаружено, зверь издал оглушительный рёв, ударяя при этом себя в грудь.       Ваня попятился, но зацепился ногой за разбрасанные по каморке верёвки и опрокинулся на спину, успев, однако, выстрелить чудовищу в грудь. Зверь взвыл от боли и замертво рухнул к ногам экспедитора.       Однако вслед за первым в каморке появилось второе чудище — рыжее, косматое, оно более уверенно стояло на двух ногах и хоть немного напоминало человека. Увидев убитого собрата зверь пришёл в ярость и одним прыжком оседлал не успевшего подняться Самойлова, пытаясь его задушить. Ваня сопротивлялся как мог, призвав все свои силы.       Неизвестно чем бы всё это кончилось, но человекозверь услышал выстрел за дверью, испугался подоспевшей подмоги и стал вырываться из Ваниных рук. Самойлов же вцепился в него, что есть мочи, не давая сбежать, даже когда чудище стало мотать его по полу, как куклу. Тогда зверь стукнул Ваню об пол так, что у того поплыло перед глазами, а руки мигом ослабли. Лихоимец вырвался и бросился в окно, оставив потерявшего сознание юношу на полу каморки.

***

      Первым, что почувствовал Ваня, очнувшись от беспамятства, была тупая боль, волнами накатывающая на затылок. Открыть глаза получилось не сразу — от дневного света они слезились, и немилосердно накатывала тошнота. Ванька тихо застонал и сразу почувствовал прохладную руку у себя на голове.       — Очнулся? — спросил сидящий рядом с ним человек, и Самойлов с удивлением узнал в нём Ушакова. В глубине его глаз мелькало беспокойство, а сам он даже не замечал, как гладит своего непутёвого протеже по спутанным волосам, хотя внешне сохранял обычный непоколебимый вид.       Ваня попытался кивнуть и приподняться, чтобы поприветствовать графа как положено, но тут же застонал от мигом накатившей боли. Андрей Иванович мягко, Самойлов даже не представлял, что он так умеет, уложил его обратно на подушки.       — Лежи, не вставай, — велел он и проверил повязку на Ваниной голове, не стянул ли он её.       — Что это было? — простонал Самойлов, живо припомнив вчерашнюю ночь.       Боль накатила снова, но почти сразу отступила под руками Андрея Ивановича. Ваня мимолётно подумал, что кроме няни никто так за ним не ходил, а ведь хотелось порой, чтобы в особо тяжёлые дни болезни к нему заглянул отец. Он ведь, когда был ещё совсем маленьким, даже специально поранил ладонь ножом. Думал, что отец узнает и хотя бы скажет ему что-нибудь. Но тот так ничего и не сказал, хотя Ваня сам подслушал, как ему рассказали об этом происшествии. Было горько от его равнодушия и стыдно перед перепугавшейся няней. Сейчас, глядя в глаза Андрея Ивановича ему тоже было стыдно. В который раз он уже лезет на рожон и лежит с перебинтованной головой. А ведь в прошлый раз граф обещал ему суровую кару…       Ушаков взял со стола флакон с лекарством, помог Ване выпить его, сам выпил рюмку наливки и только после этого начал рассказ:       — Молодой барин в последний раз вернулся из своих мореплаваний с богатым трофеем: умыкнул коллекцию чучел и целую библиотеку одного вельможи. Но, главное, вывез человекоподобного зверя, называемого гориллой и отрока осьми лет, в шутку им усыновленного. Откуда он забрал последнего неизвестно, но точно из мест, далеких от цивилизации.       Ваня ощутимо вздрогнул, вспомнив морды чудовищ, и незаметно придвинулся ближе к Андрею Ивановичу. Будто даже самые страшные звери должны были отступить перед грозным начальником Тайной канцелярии. Тот тем временем продолжал:       — Молодой барин, возвратившись в родное гнездо, пустился в кутеж и вскоре забыл о своих трофеях. Весь зверинец кормила племянница камердинера. Уж не знаю, как она мучилась в одиночку, но мало-помалу сумела приручить и зверя, и отрока. Пока они был взаперти, неприятностей не было, а вот когда отрок стал выбираться на охоту…       Ушаков замолчал. Подошёл к столу, налил себе ещё одну рюмку наливки и тут же опрокинул её в себя. Ваня хотел расспросить поподробней о зверях, но за дверью раздался знакомый чеканный шаг, и в комнату вошёл Туманов. Первым делом он глянул на постель, где лежал Самойлов и, найдя его в сознании, видимо расслабился.       — Дело кончено, — доложил он, но не слишком громко, чтобы не усугубить боль раненного юноши. И, как только граф одобрительно покивал на его слова, сел на край Ваниной кровати. Лицо его сделалось обеспокоенным, и Иван почувствовал ещё больший стыд. Как бы ни раздражал его под час Туманов, а вон он как за него разволновался. — Непуть ты, — раздражённо выдохнул капитан, — что тебе было сказано? Осмотреться, сведения собрать. А ты?!       — Хватит, Алексей, — осадил зарождающуюся отповедь Ушаков. — Всё после, — промелькнувшие в этой фразе мстительные нотки насторожили Ваню, но последовавшее объяснение так захватило его, что он совсем забыл об этом. А зря. — Что там с делом?       Оказалось, что на шум борьбы в библиотеке прибежали Егор с солдатами и дежуривший всю ночь в усадьбе Хвостов. Земский комендант велел денщику устроить бессознательного Ваню в одной из комнат, а солдат послал за доктором. А вскоре, под утро, приехали и Ушаков с Тумановым и тремя десятками солдат. Как почуяло сердце Андрея Ивановича неладное, что не сможет Ваня закончить это дело без происшествия. Спешно разобрались они с Алексеем со своими делами и поехали к Самойлову.       Выслушав подробности случившегося, Ушаков отдал приказ Туманову устроить облаву на сбежавшего дикого отрока. Было понятно, что скрывается он где-то неподалеку — он ранен и идти ему некуда.       Туманов взял солдат и начал прочесывать рощу неподалеку от усадьбы. Хвостов вызвался им помогать, он же и обнаружил кровавый след. Солдаты взяли рощу в кольцо, и вскоре окружили босоногое чудовище, нацелив на него ружья. Но вдруг звереныш на глазах у замерших не то от страха, не то от восторга солдат взбежал ногами по стволу и, перевернувшись в воздухе, перепрыгнул через ближайшего служивого, оказавшись у него за спиной. Другой солдат бросился на подмогу, но последовал не менее замысловатый кульбит — и сабля уже была выбита из его рук. Ушел бы дикарь, если бы один из прогремевших выстрелов не сразил его. Дикий вой огласил округу, и убийца рухнул замертво на землю — он погиб, как зверь, загнанный охотниками.       Теперь дело было кончено, можно было собираться домой. К тому же к концу рассказа в комнату заглянул гонец и сообщил, что Ушаков немедленно нужен в столице.       — Ну что за страна, ни на час отъехать нельзя! — раздражённо вздохнул Ушаков. Ваня тихо фыркнул на его причитание и заметил, что Туманов тоже душит смешок. — Выдвигаемся, без нас никак. Пора государственными делами заниматься.       Дорога домой показалась Ване бесконечной: боль не стихала, и ухабистая дорога только добавляла ему страданий, мысли путались и вязли, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Насмотревшись на его мучения, Андрей Иванович велел мальчишке лечь, но на первом же ухабе задремавший Самойлов почти свалился на пол кареты. И тогда граф уложил его на своё сиденье, а голову устроил на своих коленях, подложив подушку. Ваня пытался было сопротивляться, не столько из-за непозволительности подобного, сколько боясь испачкать графа, если его всё-таки стошнит. Но Андрей Иванович, как обычно, усмирил его протесты одним своим строгим взглядом. Так что всю оставшуюся дорогу до дома Ваня проспал, надёжно удерживаемый от падений. Тошнота его прошла и неприятностей, как он боялся, не случилось.       По приезде был вызван личный врач Ушакова. Тот осмотрел Самойлова во всем вниманием и вывел, что молодой организм должен скоро со всем справиться. Велел лежать неделю и, если что, снова звать его. Ваня и лежал, хоть под конец очень хотелось выйти прогуляться. А когда недельный срок прошёл, Андрей Иванович пришёл к нему с розгами и припомнил своё прошлое обещание.

***

      Слёзы прошли, но тихие всхлипы никак не хотели прекращаться. Ваня пытался их сдерживать, но от этого они становились только громче и надрывнее. Ушаков больше не ругал его, давая прийти в себя. Он укрыл Ваньку одеялом, открыл окно, впуская тёплый летний воздух, а после дал напиться воды. Для этого пришлось оторваться от подушки и показать красное от слёз лицо, но зато после питья сразу прояснилось в голове и унялись всхлипы.       — Спасибо, — тихо поблагодарил графа Самойлов, вновь укладываясь обратно на живот. Лицо он больше не прятал, но встать или уж тем более сесть не решался.       Андрей Иванович на его благодарность фыркнул и покачал головой, а потом крикнул, обернувшись к двери:       — Заходи уже, нечего дверь подпирать.       Тотчас в комнату вошёл Туманов, тщательно притворив за собой дверь. Поглядев на зарёванного Ваньку, он нахмурился и послал Ушакову осуждающий взгляд.       — Больно крепко Вы его, Андрей Иванович, — высказал он.       — Поучи ещё меня, — отрезал возражения граф и недвусмысленно погрозил капитану розгой. Алексей скривился и от греха подальше сел рядом с Самойловым.       — Ладно тебе, скоро пройдёт, — постарался утешить он, осторожно взлохматив Ванины русые волосы. Мальчишка придвинулся ближе и жалостливо шмыгнул носом. Туманов не выдержал его несчастного вида, коротко, сочувствующе улыбнулся и приобнял Ваню за плечи. — Ничего, послезавтра уже и забудешь о том, что было, — пообещал капитан и прибавил со вздохом: — поверь мне, уж я-то знаю.       Ваня выпучил глаза, посмотрел неверяще на Туманова, а потом на усевшегося рядом в кресло графа. Андрей Иванович, заметив его взгляд, коротко хохотнул — гнев и беспокойство за непутёвого мальчишку наконец отпустили его, — и крикнул своему денщику, чтобы тот убрал розги и принёс чего съестного.       — А тебе за что доставалось? — тихо и как-то по-детски доверчиво спросил у Туманова Ваня, пока Ушаков разбирался с денщиком. В свете последних новостей Алексей видился ему теперь старшим собратом по несчастью.       — Много за что, потом как-нибудь расскажу, — таким же шёптом ответил ему Алексей и поправил на Ване сползшее одеяло.