Глава 3. Секси-Грейнджер

      У них с Малфоем почти полностью совпадают занятия, даже Трансфигурация. А это значит, что когда Гермиона наконец находит в себе силы покинуть укромный угол и продолжить жить этот день, его сияющие светлые волосы тут же попадаются ей на глаза, терзая её всё занятие.       Она едва дожидается начала лекции, прежде чем вытаскивает пергамент цвета слоновой кости. Гермиона уверена, что её таинственный собеседник выслушает и посочувствует. Но, положив его на парту, вспоминает, что их беседа в разгаре и от неё ждут ответа.       Она перечитывает переписку, задерживаясь на последней строчке: «За кого бы ты ни болела, за кого бы ни сражалась ты или нет... Здесь это неважно. По крайней мере, для меня.»       По какой-то причине, хоть это совсем не связано с её нынешней дилеммой, эти слова оказываются как раз тем утешением, которое ей так нужно. Таинственный собеседник, нет, теперь он Ромео, принимает её такой, какая она есть. Логично предположить, что если ему всё равно, была ли она сторонницей Волдеморта, то и с более мелкими её недостатками он справится. Включая унизительные ситуации, когда она намекает, что, похоже, питает симпатию к бывшему мучителю.       Спасибо Мерлину за него.       — Интересная интерпретация конфликта, — пишет она. — Ты представляешь Ромео как бунтаря, который бросает вызов ожиданиям, а не просто влюблённого (или, давай будем честны, охваченного вожделением) подростка, гоняющегося за красивой девушкой. Если ты так читаешь пьесу, то я понимаю, почему выбрал его в качестве псевдонима.       — Мисс Грейнджер, — профессор МакГонагалл, которая в этом году по-прежнему преподаёт Трансфигурацию в дополнение к обязанностям директрисы, складывает руки за спиной. — Возможно, вы объясните классу, почему внимательный трансфигуратор должен учитывать магнитную полярность при алхимических трансмутациях?       Гермиона моргает, на мгновение паникуя: её впервые застали за тем, что она не слушает. Ещё и сама МакГонагалл!       Потом до неё доходит вопрос, и она понимает, что ничего не упустила. Ответ страницей из книги всплывает в голове.       — Магнетизм — это естественная форма электрического заряда, — отвечает она уверенно. — И, как скажет любой, кто имел дело с маггловской техникой, магия и электричество редко хорошо сочетаются, а порой даже приводят к взрывоопасным последствиям. Без должного учёта магнитного заряда трансфигуратор может разрушить свой проект, а то и самого себя и лабораторию.       — Прекрасно сформулировано, — кивает МакГонагалл и дарит ей столь редкую одобрительную улыбку. — Пять очков Гриффиндору. И это хороший урок, который можно извлечь из магнетизма: мы всегда должны помнить о том, что нас отталкивает… или притягивает.       Она поднимает брови, и класс разражается смехом. С начала учебного года она нередко вставляет подобные шутки, чтобы разрядить атмосферу. Многие преподаватели делают то же самое, но никто не владеет ироничным, тонким юмором так, как МакГонагалл.       Гермиона смеётся вместе со всеми, пока краем глаза не замечает движение светлого пятна, белокурой головы, поворачивающейся к ней. Как магнитом, её взгляд притягивается к нему.       Малфой встречается с ней взглядом и поднимает одну бровь. Взгляд так и говорит: «Ты осознаёшь, что тебя привлекает, Грейнджер?»       Гермиона тут же настораживается и хмурится в ответ. Она надеется, что выражение лица передаёт: «Прекрасно осознаю, и то, что меня привлекает, одновременно меня и отталкивает, так что отвали и оставь меня в покое, пока я тебя не прокляла.»       Ну, или что-то в этом духе.       Она сосредоточивается на записи лекции, не позволяя ни взгляду, ни мыслям вернуться к Малфою.       На середине урока на пергаменте проступают чернила:       — Как великодушно с твоей стороны терпеть мою абсолютно обоснованную интерпретацию. Я польщён, честно. И всё ещё жду твоего псевдонима — ради справедливости я потрачу часы, оценивая его по достоинству.       Уже на взводе, Гермиона смотрит на пергамент с презрением и яростно макает перо, собираясь объяснить Ромео, почему он ведёт себя как осёл, но перед этим перечитывает своё сообщение. Оно и правда звучит снисходительно, хоть она и не планировала.       Она обмякает в кресле и меняет тон.       — Прости. Просто день не задался. Я становлюсь язвительной, когда у меня плохой день. Я хотела сказать, что никогда раньше не думала о «Ромео и Джульетте» в таком ключе, и мне это очень понравилось. Ромео — хороший выбор для псевдонима.       — Извинения не нужны — я поддразнивал, а не обижался. Похоже, это плохо передаётся в письме. Что испортило твой день?       Гермиона колеблется. Отчасти ей хочется рассказать ему в мельчайших подробностях, что произошло между ней и Малфоем, просто чтобы выговориться. Но это было бы глупо. Она понятия не имеет, кто такой Ромео и как он отреагирует на подобную историю, особенно после того, как они, возможно, немного флиртовали вчера.       Так что остаётся расплывчатость.       — Недопонимание, из-за которого я почувствовала себя дурой. Помимо этого... Похоже, у меня сегодня день недопониманий.       — Понимаю. Ну, теперь, когда я в курсе, я буду во всём, что ты пишешь, подозревать недопонимание, просто из вежливости. Понимаешь же.       Она выдыхает и сжимает губы, сдерживая улыбку.       Гермиона старалась не слишком много думать о том, кто такой Ромео на самом деле, но такие комментарии всё же заставляют. Его личность кажется необычной, в новинку, так что ей невольно хочется узнать, какой он в обычной жизни.       Она точно знает, что он не из Гриффиндора, раз вернулся на седьмой курс, да и представить, чтобы Невилл, Симус или Дин так писали, невозможно. Он умный, а значит, не Джастин Финч-Флетчли. У Энтони Голдстейна нет чувства юмора, так что это не он. И Шекспир был магглом, что означает, что...       Нет, нужно остановиться. Гермиона пообещала себе не выяснять, кто он. Ромео хочет анонимности, и она уважает это желание, и разделяет его. Именно анонимность делает их переписку возможной. Она хочет, чтобы всё продолжалось, а значит, не будет пытаться выяснить, кто он.       (Хотя она всё же радуется, что может вычеркнуть некоторые имена. Она бы не пережила, если бы однажды поняла, что весь этот флирт на чарах происходил с Невиллом Долгопупсом.)       Гермиона перечитывает пергамент, демонстративно не выискивая намёков на личность Ромео, и её взгляд цепляется за одну из фраз: она всё ещё не выбрала себе псевдоним.       На самом деле, вариант только один. Кем бы он ни был, Ромео отказывается от своего положения, чтобы найти с ней нечто общее. И это общение действительно хорошее, оно вытаскивает Гермиону из мыслей и позволяет ей быть настоящей. Искренней. Такой, какая она есть.       Нельзя выбрать другой псевдоним.       Она макает перо в чернила.       — Благодарю. Если роль ещё не занята, я хотела бы быть Джульеттой.       А потом, в порыве абсолютного храброго безумия, от которого сердце начинает бешено колотиться, она добавляет: — Будем бунтарями вместе. Ты и я — против всей Вероны.       Ромео не отвечает.       И комок тревоги в груди Гермионы вспыхивает ярким огнём.              Не в силах больше смотреть на своё глупое, незрелое предложение, она прячет пергамент под листом с конспектом. Это было слишком интимно, слишком откровенно, слишком романтично. Несмотря на их краткий момент намёка на флирт, он ведь просто ищет друга, которому сможет доверять. Сколько раз он говорил ей, что она не должна быть Джульеттой? А она вот так просто взяла и назначила себя объектом любви, как будто Гермиона Грейнджер может быть чьей-то возлюбленной.       Глупо. Глупо, глупо, глупо. Несусветная глупость.       Её глаза метаются по комнате, выискивая, не расхохочется ли кто-то из мальчишек или не скривится ли с неловкостью. Одна только мысль о том, что он читает её нелепые слова в той же самой комнате, заставляет спину покрыться потом. Но, похоже, никто не реагирует. Терри Бут рассеянно тянет себя за мочку уха, будто она чешется. Малфой что-то тихо говорит Забини, сидящему рядом. Эрни Макмиллан подпер подбородок кулаком и внимательно слушает Макгонагалл.       Постепенно паника спадает. Она почти уверена, что Ромео находится именно в этом классе, ведь она нашла пергамент в учебнике по Трансфигурации. А если никто не ведёт себя странно… может, она и правда преувеличивает. Может быть.       Или, что куда вероятнее, у Ромео просто отличное самообладание. В отличие от неё.       Мерлин.       Слишком напуганная, чтобы проверять пергамент, она проводит оставшееся время на занятии в полной уверенности, что всё испортила. На самом деле, ей следовало бы ожидать, что рано или поздно она всё разрушит. Если она не приносит хоть какую-то пользу дружба с ней долгой не бывает. Гарри и Рон держали её рядом, потому что она помогала с эссе и в миссиях Гарри. Джинни сдружилась с ней, потому что была единственной девочкой, оставшейся в школе на каникулах. Больше никто особенно и не пытался с ней подружиться. По-настоящему. Просто она не создана для этого. Слишком напряжённая, слишком серьёзная. А теперь ещё и слишком эмоционально зависимая, судя по последней вспышке стыда.       А жаль. Ромео казался интересным человеком. Они могли бы так хорошо поладить.       Когда Макгонагалл, наконец, отпускает класс, Гермиона не спешит складывать книги и убирать их в сумку. Ей не хочется знать, что написано на пергаменте. Прочитать отказ будет слишком больно.       Но в конце концов ей приходится убрать и свои заметки. Она поднимает их с пергамента.       На нём уже есть новый ответ.       Она собирается с духом, готовая к неизбежному, как ей кажется, отказу, глотает ком в горле и читает:       — Хорошо. Просто знай, я блефовал насчёт Меркуцио. Добро пожаловать в ряды мятежников, Капулетти.

***

      Тёплое послевкусие лета постепенно уступает место прохладе осени, и совсем скоро все витрины Хогсмидской улицы украшены вырезанными тыквами. Гермиона закончила последние задания на семестр и внезапно обнаружила кучу свободного времени, которое она без стыда тратила… сидя над пергаментом.       — Любимая команда по Квиддичу?       — Честно говоря, я не особо люблю Квиддич. Прости.       — Ты не любишь Квиддич? Как? Почему?       — Мне говорили, что мои взгляды на этот счёт весьма обесценивающи. Не в таких словах, но… в общем, не хочу тебя утомлять.       — Пожалуйста, утомляй. Я уже несколько дней не чувствовал настоящего возмущения. Тухну от тоски.       — Ты уверен?       — Ну же, Капулетти. Не дразни меня.       — Ладно. Квиддич — это глупый спорт с несбалансированной системой очков. Четверо из семи игроков в каждой команде тратят всё своё время, стараясь набрать по десять очков, тогда как ловец, который большую часть времени просто болтается где-то над полем, может заработать в пятнадцать раз больше, просто поймав снитч. А вся концепция летать по полю и закидывать друг в друга бешеными ядрами это вообще анархия. Особенно учитывая, что в Хогвартсе позволяют играть в это детям. И я даже не начинаю говорить об истории использования сниджетов вместо зачарованных шаров — просто… вау. Ужасно. Всё это просто ужасно.       — Как… как ты смеешь?!       — Я же говорила, что ты возненавидишь меня за это. И прежде чем ты начнёшь, сразу скажу, что меня не переубедить. Я прослушала бесчисленное количество лекций об этой проклятой игре. Я знаю всю историю, все тренировки, все навыки и так далее. Просто я считаю, что всё это — просто прикрытие для настоящей радости от квиддича.       — О, боже… и в чём же, по-твоему, заключается настоящая радость?       — В трибализме. Людям нравится делиться на группы, с которыми они могут себя ассоциировать, и чувствовать удовлетворение, когда одни группы побеждают другие. Это повсюду: факультеты Хогвартса, квиддичные команды, национальная гордость и прочее. У нас у всех есть первобытное стремление принадлежать чему-то сильному и впечатляющему. Интересно, исследователи говорят, что это вопрос инстинкта выживания: мы на подсознательном уровне жаждем ассоциации с чем-то могущественным, что сможет нас защитить. Но поскольку мы уже достаточно развиты и живём в относительной безопасности, это проявляется в таких вещах, как спорт. Мы смотрим, как другие подвергаются опасности, и чувствуем, будто сами в опасности, а когда наша команда побеждает, мы ощущаем, будто выжили. Всё вполне научно.       — Подожди секунду. Мне нужно переварить это.       Пятнадцать минут спустя:       — Ладно. Вернулся и зол чуть меньше. Во-первых, ты звучишь смешно: будто людям нравится квиддич из-за каких-то животных инстинктов. Во-вторых, допустим, ты права, и всё дело в «трибализме». Разве это не опровергает твою точку зрения? Ты сама только что объяснила, почему людям это нравится, почему это весело. Так что, по твоей же логике, квиддич — вовсе не глупость, а вполне логичное увлечение.       — То, что я понимаю, почему людям это нравится, не значит, что я с ними согласна. Я всё ещё считаю это крайне глупым способом справляться с такими порывами. И, повторюсь — эта система очков!!       — … Думаю, теперь я понимаю, почему Монтеки терпеть не могут Капулетти. Вы все сумасшедшие.       — Да это же очевидно.       — Нет, система очков не идеальна. Знаешь что? Я бы с большей вероятностью убедила Пивза баллотироваться в Министры, чем переубедила бы тебя.       —Безумная ведьма.       А потом — через пару секунд, заставив её рассмеяться вслух от внезапности:       — И ещё кое-что: без шансов, это не инстинкт выживания. Если бы всё сводилось к поддержке самых сильных, все бы болели за Фалмутских Соколов. Ну или за Паддлмир. У Уимборнских Стрел — вообще не было бы фанатов, они же ужасны.       — Волшебники пытаются приручить драконов, хотя они по определению неприручаемы. Я ведь не говорила, что наши инстинкты выживания работают как надо.       — Ну, хотя бы в этом мы сходимся.       Их разговоры всегда развиваются по одной и той же схеме, вне зависимости от темы. Иногда им удаётся найти точки соприкосновения, но чаще всё скатывается в подначки. Однако это совсем не похоже на споры с Роном или с Гарри, которые всегда заканчивались ссорой. Как бы Ромео ни кощунствовал по отношению к бедным Капулетти, он никогда не нарушал негласные границы их переписки, не обращался напрямую к ней, к девушке, что прячется за именем Джульетты. Она тоже не выходила за пределы образа и не тянулась к тому, кто стоит за Монтеки.       Это игра. Такое описание делает их дружбу отчасти детской, но… отчасти так оно и есть. Они играют друг с другом в притворство и это даёт им возможность окунуться в ту самую беззаботную, дерзкую свободу, какая бывает только в юности.       — R, если бы ты мог быть кем угодно — кем угодно на свете — кем бы ты стал?       — Давай определимся со сферой. Мы говорим о профессиях? Вроде вопросов кем хотел стать, когда вырасту?       — Если угодно. Но рамок у нам нет, разве что наша фантазия. Всё, что угодно.       — Камнем.       — Будь серьёзен!!       — Ты сама сказала: кем угодно! Но хорошо. Хм. Пока я думаю, а ты? Это ведь ты затеяла игру, наверняка у тебя уже есть ответ.       — У меня несколько ответов, всё зависит от твоего. (Да, я нарушаю правила игры, можешь поплакать дома.) С практической точки зрения, я хочу работать в сфере законодательства. Занудная часть меня в восторге от идеи возиться с законами и делать их лучше, а ещё мне кажется, помогать людям таким способом было бы очень здорово. Другая часть меня всегда мечтала стать балериной… и в воображаемом мире, где я ею стала бы, у меня была бы вся грация и изящество, чтобы соответствовать. (В реальности этим, увы, не обладаю.) А ещё… не знаю, звучит глупо, но я обожаю коал. Они восхитительно милые, сидят себе на деревьях, спят целыми днями, а когда бодрствуют — едят. Иногда такая жизнь кажется мне идеальной.       — Итак, ты хочешь быть: выдающимся политиком, или хрупкой танцовщицей, или бесполезным зверьком. Что за потрясающий набор, Капулетти!       — У меня на то свои причины.       Он очищает пергамент.       — Объясни же.       — Насчёт законодательства… не буду даже пытаться. Думаю, и так понятно, почему мне это нравится. Балерина… они кажутся такими лёгкими и воздушными. Я знаю, что за этим стоит безумное количество тренировок, но даже когда они просто идут по улице, они всё равно такие грациозные и прелестные. Было бы здорово, если бы кто-то увидел меня такой, просто идущей по своим делам. А коалы… у них, похоже, хорошая жизнь. У них мало естественных врагов, они более-менее мирно живут друг с другом, у них приятный климат... По сути, они только и делают, что едят и спят. Иногда хочется сбежать от всех сложности человечества. У коал нет Тёмных Лордов, экзаменов или сплетен. Мне это нравится.       — Когда ты формулируешь таким образом, это и правда звучит заманчиво. А почему ты не считаешь себя прелестной?       — Уверяю тебя, я не прелестная.       — Спешу тебя заверить, быть грациозным и сдержанным сомнительное удовольствие. Спина болит, ноги ноют, а в голове всё время счёт. Ты просто сидишь и вдруг “пять-шесть-семь-восемь, и встали!” и чувствуешь себя круглым дураком.       — О боги, Ромео, ты что, балерина? (Балерун? Какой там мужской эквивалент?) Надо было сразу сказать!       — Ещё скажи дансёр, но нет. Хотя когда-то брал уроки танцев.       — Больше похоже на дан-СЭР. Я знаю, это ужасно, без комментариев. Ты придумал, кем сам хотел бы быть?       — Да. Меня тянет сказать драконом, чтобы быть клишированным волшебником, но я солгу. Я бы хотел быть облаком. Путешествовать по миру, невесомо, свободно, независимо. Я бы был одним из тех пухлых облаков, на которые смотрят снизу и видят фигуры. Я утка или нюхлер? Нужна консультация эксперта.       — Это, конечно, очень поэтично, но облака превращаются в дождь. Они долго не живут.       — По моему опыту, Капулетти, лучшее в этой жизни никогда не длится долго.       Обычно они избегают разговоров, которые могут выдать их личности. Эта граница достаточно размыта, учитывая, насколько свободно они обсуждают большинство тем, но у обоих есть негласное понимание: если кто-то меняет тему, значит, они на краю чего-то опасного.       Так всё и идёт. В большинстве случаев. Хотя бывают и исключения.       — Капулетти, разрешишь мне задать гипотетический вопрос?       — Когда спрашиваешь, можно ли, значит, ты уже его задаёшь.       — Да иди ты. Ну давай, разреши мне, пожалуйста.       — Ого, ну как же я могу отказать на такую любезную и скромную просьбу? Давай, выкладывай.       — Кто самый привлекательный парень в Хогвартсе?       — … ты, должно быть, шутишь. Р, ты же шутишь, да?       — Нет, серьёзно. У меня с другом спор, и мне интересно твоё мнение. Если только ты не говорила всерьёз, что тебе нравится только грудь. Я, кстати, всё ещё не знаю твоих предпочтений.       — Мне нравятся волшебники. В основном, если не исключительно. Но, Ромео, это… довольно дерзкий вопрос.       — О да, не дай Мерлин я задам вопрос, который вообще не касается моей анонимной собеседницы. Осмелюсь, как сам Годрик.       Гермиона прижала перо к губам, нервно постукивая. Она сидела в Гриффиндорской гостиной, свернувшись в кресле с книгой на коленях, а пергамент покоился на учебнике, расположенном на подлокотнике.       Вокруг было полно людей, и если кто-нибудь увидел бы, что она пишет…       Хотя, на самом деле, её больше волнует не это, а то, как отреагирует сам Ромео. Или она, когда напишет ответ и сделает всё реальным.       К своему смущению, последние несколько недель она действительно оценивала всех вернувшихся семикурсников. Не для того, чтобы вычислить, кто из них Ромео, она зареклась делать это, ради собственной психики, да и его тоже, а просто чтобы понять, как она бы себя чувствовала, если бы тот или иной оказался им. (Как она относится к хвостику Терри Бута? Очаровывает ли её или наоборот раздражает смешок Джастина? Сможет ли дочь стоматологов простить себе зависть к ярко-белой ослепительной улыбке Забини и просто наслаждаться ею?)       Каждый, даже те, кого она уже вычеркнула из списка потенциальных Ромео, прошёл одну и ту же проверку. Так что у неё есть ответ на этот вопрос.       Плохой, постыдный ответ. Один из тех, которых не должно быть. И в котором виновата Парвати.       — Ты не станешь меня осуждать, если я скажу?       — Если мы ограничимся нашим курсом — нет. А если ты скажешь, что запала на профессора Флитвика в его оранжевых одеяниях, то тогда, может, немного осужу.       — Хах. Но если я скажу, ты тоже назовёшь самую привлекательную ведьму. Предполагаю, ты же по ведьмам?       — Да. Какой напряженный торг (шучу, я бы и так сказал, если бы ты спросила), но принимаю условия.       Гермиона всё ещё колебалась. Но если подумать логически, ничего страшного в этом признании не было. Что он сделает: разнесёт по школе слух, что у его анонимной собеседницы влюблённость? Их анонимность лишает такие угрозы смысла. Она макнула перо в чернила, глубоко вдохнула и написала:       — Драко Малфой.       Она ждала, что Ромео рассмеётся над ней, или обвинит в любви к Пожирателю Смерти, или разорвёт с ней отношения. Через десять секунд мучительного ожидания Гермиона решила написать.       — Ты обещал сказать мне в ответ.       — Почему он?       — Что?       — Почему Малфой? Почему именно он? Это просто физическое влечение?       — Нет... Не совсем. Всё сложно.       — Само собой он довольно спорный выбор. Но я обещал не осуждать, и не осуждаю. Просто любопытно. Что перевешивает очевидные изъяны?       — Гермиона выдохнула, отчасти с облегчением, что Ромео не набросился на неё, отчасти с удивлением: почему он так интересуется?       Если только…       Нет, нет, это не Малфой. Малфой не знал бы Шекспира, даже если бы кто-то избил его томом Макбета. Он слишком увяз в чистокровной надменности. Ромео просто… любопытный. Как всегда, когда его что-то удивляет.       — Он не такой, каким его представляет Ежедневный Пророк. И я знаю, что он всегда был ужасным забиякой, но… не знаю, Р. Он какой-то другой в этом году, что ли? Я знаю, что мы нечасто говорим о Войне, но ты же согласен, что она изменила всех нас. А для кого-то в его положении, в особенности.       — Ты правда думаешь, что он стал совсем другим человеком? В корне изменился?       — Честно? Я не уверена, что человек обязан в корне измениться. Думаю, хулиганы становятся хулиганами, потому что сами боятся быть объектом травли. Я не буду гадать, кого именно он боялся, но у него было много причин. Его семья общалась со страшными людьми. И теперь, когда большинство из них исчезли, я готова позволить ему самому решить, кем он хочет быть.       — Он был одним из твоих вариантов? У тебя и твоего друга, я имею в виду.       — Вообще-то нет. Мы его исключили. Мой друг говорит, что это Блейз Забини, а я говорю, что Дин Томас.       — Сильные кандидаты. Забини — симпатичный, наверное. Хотя слишком харизматичный на мой вкус. Мне тяжело с людьми, которые стараются нравиться всем подряд. А Томас… высокий. Добрый, мягкий. Я понимаю тебя.       — Прости за прямоту, но характер Томаса тут ни при чём. По слухам, он шикарен в постели. Вот почему я думал, что он может быть фаворитом.       Гермиона поморщилась. Это знание было ей совсем ни к чему. Он всегда казался таким милым и внимательным... хотя, может, он поэтому и хорош в постели?       Нет. Нет. Срочно сменить тему.       — Я, между прочим, жду ответного признания. Самая привлекательная ведьма? И предупреждаю: я жду, что ты объяснишь свой выбор. Идеальный ответ Ромео не доходит дальше трёх букв. Г-е-р— как она замирает.       — Гермиона Грейнджер.       Пергамент, наверное, ошибся. Ромео считает самой привлекательной девушкой на курсе её? Выше Парвати, Дафны Гринграсс, Сьюзен Боунс — её? Должно быть это ошибка.       Но Ромео ещё не закончил. Сразу за этим следует объяснение.       — Она невероятно талантлива: только самые слепые фанатики не увидят в ней нечто по-настоящему исключительное. Она начитанная и способная, ей не всё равно, она страстно борется за важные для неё вещи и не боится пренебречь тем, что ей не нравится. Она невыносимо настоящая. Я восхищаюсь этим.       О. Ему нравится она… за её ум. Ну конечно.       Гермиона старается подавить разочарование. Не то чтобы ей хотелось, чтобы он её объективизировал, но… но ведь вопрос был не о самой достойной восхищения девушке в школе. Он был о самой привлекательной.       Она решает поддеть его.       — И это делает её привлекательной? Или, если перевернуть твой вопрос: это чисто интеллектуальный интерес?       — … У меня есть ответ, но прежде чем я его дам, насколько твоя восприимчивость хрупка? Насколько честным могу я быть?       Гермиона заливается румянцем и фыркает, оскорблённая, хотя прекрасно знает, что её натура действительно весьма утончённая. Вот, например, прямо сейчас она чувствует себя оскорблённой. Тем не менее, она сильно сомневается, что её смутит какой бы то ни было непристойный ответ на тему того, почему кто-то может считать её самой привлекательной.       — Я справлюсь с чем угодно, Монтекки. Полная честность — краеугольный камень наших переписок, не так ли?       — Сама напросилась. Каждый раз, когда эта девушка поднимает руку, чтобы ответить на вопрос, я хочу перегнуть её через парту и выбить из неё ответ. И каждый раз, когда она подпрыгивает на месте, чтобы привлечь внимание профессора, я хочу, чтобы она прыгала на мне. Она чертовски сексуальна, особенно когда в ней бурлят эмоции (будь то возбуждение, злость или и то, и другое сразу). Когда она в таком состоянии, мне только и хочется, чтобы она сбила меня с ног и использовала, как ей вздумается. А ещё она милая, и от этого становится только сексуальнее. Всё, что я сказал, работает вдвойне на зельеварении, когда её волосы пушатся от пара, и она выглядит настолько ебабельно, что удивительно, как я вообще варю что-то в таких условиях. Это исчерпывающий ответ на твой вопрос, Капулетти?       О, да. Это ответ. Святые гиппогрифы, ещё какой.       Гермиона несколько секунд таращится в пустоту, не в силах что-либо сказать. Ничего не могло бы подготовить её к такому. Господи боже…       Кто вообще смотрит на неё и думает, что она — боже, даже подумать страшно — ебабельна?       Кому, в здравом уме, может нравиться, когда она злая?       В гостиной Гриффиндора внезапно стало очень жарко. Практически до неприличия.       Обмахиваясь рукой, она перечитывает его ответ.       Он хочет переспать с ней на парте каждый раз, когда она поднимает руку?       Она постоянно поднимает руку.       Не в силах сдержаться, она задаёт ещё один вопрос:       — Это так. Но… разве она не слишком чопорная?       — Не уверен. Как ты сказала про Малфоя, не думаю, что она такая, как о ней говорят. Хоть она и заучка, но, возможно, знает такие вещи, о которых я и не слыхал.       Ну уж нет, думает Гермиона с возмущением. Это же наглая ложь. Она никогда не изучала тему секса. У неё просто не было на это времени, ей нужно было помогать побеждать Волдеморта и получать высшие баллы по всем предметам, между прочим.       Хотя… теперь-то у неё времени предостаточно. Все задания уже сданы, и свободное время можно потратить на дополнительные чтения. Нет смысла перечитывать классические романы, если есть нечто совсем новое для изучения.       Не то чтобы она собиралась стать экспертом по сексуальной теории только потому, что Ромео строит о ней какие-то фантазии. Это было бы глупо. Они ведь даже не знают имён друг друга, и вполне возможно, никогда и не узнают. И, кто знает, даже если они когда-нибудь снимут маски, может оказаться, что он вовсе не тот, кто ей интересен. Она не ради него это будет делать.       Но всё же… если уж в школе пошли слухи, что она что-то в этом понимает, она не может опозориться. Было бы ужасно, если бы она начала встречаться с кем-то, кто считает её авторитетом по сексу, а она выглядела бы полным профаном. Так нельзя.       На пергаменте появляется новая строчка.       — Я тебя задел, да? Я ведь не зря спросил про твою натуру.       Гермиона поспешила ответить.       — Всё в порядке. Просто… ты описал её так, словно она дьяволица-соблазнительница. Это застало меня врасплох. Она всегда была такой… всезнайкой. Но ладно. Гермиона-соблазнительница. Пусть будет.       — «Соблазнительница»? Не делай это странным, Капулетти.       — Это ты начал этот разговор.       — И это решение, о котором я сейчас искренне жалею, можешь не сомневаться.       — Ах, тебя задела тема Малфоя?       — Меня задело, что ты использовала слово соблазнительница.       — Переживёшь.       — Когда мне будет столько лет, сколько профессор Спраут, возможно. Ладно, мне пора, друг просит помочь с заданием по Рунам, на среду. У него они ужасно получаются. Поговорим после ужина?       — Удачи. До связи!

***

      После разговора с Ромео о самых привлекательных в Хогвартсе Гермиона не кинется становиться секс-гуру. Не кинется.       Она всего лишь выйдет на пробежку.       Ну… или скорее на быструю прогулку... Скорость не имеет значения. Суть в том, что она заказывает себе несколько книг, чтобы изучить тему секса. Исключительно из академического любопытства и заботы о собственной репутации. И совсем не ради конкретного человека.       Она начинает делать заметки меньше чем через страницу после начала первой книги. Стоит отметить: у неё был сексуальный опыт. Один раз, с Роном, летом. Но этот опыт был тихим и торопливым, в доме Уизли, где никто и на минуту не давал им побыть наедине, так что он, в основном, состоял из неловкости и дискомфорта. Когда всё закончилось, она так и не поняла, в чём весь кайф, хотя Рон выглядел вполне довольным.       На самом деле, думая об этом сейчас, она понимает: секс стал началом конца их отношений. Они всё чаще ссорились, и она подумала, что, может, если у них появится способ сбросить напряжение, им будет проще справляться с конфликтами. Но её ждало разочарование, о котором она так и не сказала Рону, ведь он был ни при чём, только увеличило пропасть между ними. Она надеялась, что секс сделает их ближе, а вместо этого почувствовала себя ещё более непонятой и недооценённой. Если это всё, что ждёт её с ним, то смысла в этих отношениях нет. Поэтому она и решила уйти.       С тех пор секс казался ей чем-то вроде неизбежной повинности. Когда-нибудь у неё он снова будет, и, возможно, станет менее болезненным (и уж точно менее странным), но вряд ли когда-либо принесёт ей удовольствие. Она решила, что, должно быть, просто лишена той самой биологической составляющей, которая делает секс приятным. Как и того, что заставляет других с восторгом смотреть квиддич. Она привыкла быть нестандартной, так что равнодушие к сексу — просто ещё одна странность в её коллекции.       Когда Ромео написал ей все эти скабрёзные вещи, она впервые начала сомневаться в себе. Её это… заинтриговало, если говорить обтекаемо. Он заставил секс звучать как нечто живое и захватывающее, особенно та часть, где он говорит, что хочет, чтобы она использовала его, а не наоборот. Такого Гермиона раньше даже не представляла.       Разумеется, ей стало интересно, чего ещё она никогда не представляла. Так она и оказалась в этой ситуации: читая книги о сексе каждую свободную минуту, изучая, насколько поверхностным был её опыт с Роном. Оказалось, существует масса вариантов: всевозможные позы и конфигурации, техники и методы, подготовки и практики. Это было всё равно что выучить Люмос и подумать, что ты овладел всей магией, а потом кто-то кидает тебе на колени все семь томов Стандартной книги заклинаний.       Её записи одна сплошная непристойность.       Если говорить о предметах, обычно Гермиона составляла конспекты в виде маркированных списков, но изучая темы сексуальных интересов (иначе говоря, предпочтений, а если они несколько… спорные, то и фетишей) она начала составлять таблицы. Интересы она сортировала по категориям вроде: «Подойдёт», «Возможно (с нужным человеком)», «Сильно сомневаюсь» и «Абсолютно нет». Во второй половине таблицы оказалось столько же пунктов, сколько и в первой, и, если честно, Гермиона ещё и ограничивала себя. Секс, как выяснилось, может быть довольно будоражащей темой.       Ей ужасно хотелось обсудить всё это с Ромео. Судя по его высказываниям о «секси-Грейнджер» (так она теперь официально называла ту дерзкую версию себя, которая позволила Ромео ему нагнуть её прямо на парте), он знал куда больше неё. Она представляла, с каким удовольствием он комментировал бы её учебные материалы, если бы только выпал такой шанс.       Каждый раз, когда она подумывала рассказать ему об этом, у неё не хватало смелости. Он же сказал, что представляет Гермиону как ту, кто бы обязательно изучил секс, так что если она заговорит об этом, он либо догадается, что она и есть Гермиона Грейнджер, либо решит, что она настолько отчаянно добивается его внимания, что решила под неё косить. Оба варианта были так себе.       И оба, как бы ей не хотелось этого признавать, были верны.       Она всячески избегала мыслей о том, кто же на самом деле такой Ромео, что, впрочем, становилось с каждым разом всё труднее, когда читаешь о самых откровенных вещах и думаешь почти исключительно о нём. Но она точно знала одно: кем бы он ни был, ей хочется произвести на него впечатление. Если вдруг они когда-нибудь встретятся, если решатся попробовать построить настоящие, живые отношения (пусть даже только платонические), она хочет быть лучшей, самой интересной версией себя. Хочет, чтобы он был потрясён или в восторге от того, что всё это время общался с Гермионой Грейнджер. Ну или, по крайней мере, чтобы подумал: да, настоящая она ничем не уступает той, что красиво формулирует мысли на бумаге.       Так что нет, она не расскажет ему о своём новом «исследовательском проекте». Но, Мерлина ради, как же ей этого хочется. Люди, оказывается, кладут рот… просто куда попало. Он бы…? Нет. Конечно же, нет. А если бы всё-таки…?       К тому моменту, когда она закончила первую партию книг и начала с особой тщательностью подбирать следующую, Гермиона была уверена: из всех странностей, что могут случиться с ней в последний год в Хогвартсе, эта точно будет самой необычной.       Увы, к лучшему это или к худшему, она ошибалась.       Очень-очень сильно ошибалась.