Глава 5. Вторя встреча за книгами

      Они проработали до ужина и успели неплохо продвинуться в изысканиях. Потратив кучу времени на разговор, они так и не добрались до исследования защитного заклинания, но Гермиона не могла сказать, что расстроилась. Ради этого стоило пожертвовать учебными часами. И, хотя она старалась не питать напрасных надежд, перспектива проводить с Малфоем больше времени в библиотеке её ничуть не огорчала.       Стоило ей войти в Большой зал, как её тут же окликнула Джинни, предложив сесть с Невиллом и семикурсницей, чьё имя Гермиона никак не могла запомнить. На мгновение она даже хочет согласиться — настроение хорошее, и кажется, что сегодня Гермиона справится даже с буйством компании, но тут замечает возбуждённый блеск в глазах Парвати и подозрительно пустующие места рядом с ней, и, сославшись на усталость, подсаживается к соседке по комнате.       Парвати едва впивается в неё когтями, чтобы вытянуть как можно больше подробностей их «встречи для совместной работы». Гермиона благодарит за помощь в выборе наряда, а затем, украдкой глянув на Малфоя и убедившись, что он не смотрит, шепчет, что поймала его на том, как он рассматривал её зад. А затем, помедлив чуть-чуть, всё же пересказывает и диалог.       Парвати, разумеется, в восторге, притом, настолько, что, увлёкшись, съедает всю порцию, даже не заметив. Одного этого достаточно, чтобы Гермиона радовалась до самого сна.       Перед тем как лечь в постель, она хватает пергамент. Ей хочется закончить день разговором с Ромео, если получится.       — Миссия выполнена, — выводит она. — Ты был прав насчёт формы, это отличная идея, спасибо.       Не получив мгновенного ответа, она достаёт книгу, на этот раз мемуары французской куртизанки, где та рассказывает о приёмах, благодаря которым стала одной из самых высокооплачиваемых женщин XIX века, и устраивается поудобнее, готовясь к чтению. Заказывая её, Гермиона ожидала что-то вроде пособия по искусству быть сексуально неотразимой. Однако, чем больше она читала, тем яснее становилось: настоящий талант куртизанки заключался в умении психологически утешать своих клиентов.       Гермионе, разумеется, это показалось безумно интересным.       Прошёл час, прежде чем на пергаменте проявились чернила.       — О, правда? Позволь внести эту заслугу в свой список. Значит, всё прошло хорошо?       — Думаю, да. Ну, не могу говорить за него, но мне было неожиданно приятно. А у тебя как день прошёл?       — Лучше, чем ожидал. Увидел Гермиону Грейнджер в таких брюках, что их стоит запретить на законодательном уровне. Настроение поднялось моментально.       Он видел её? Где? Когда? Насколько близко? Она его заметила? Гермиона хватает клочок пергамента и крупно пишет на нём ААААА!, прежде чем удаётся успокоиться достаточно, чтобы ответить как Джульетта.       — Как всегда, неисправим.       — Ты ошиблась в написании Ромео.       Она запрокинула голову и улыбнулась в потолок, чувствуя, как внутри расплывается тёплая, сладкая волна. Ромео просто… лучший. Идеально остроумный, идеально находчивый, совершенно непредсказуемый.       Она мечтает провести с ним такой же день, как с Малфоем. А в идеале хочет быть с ним прямо сейчас, чтобы видеть, как он отворачивается, пряча слишком широкую улыбку, или делает что-то глупое от избытка чувств.       — Правда? Расскажи-ка подробнее об этих брюках. Или можешь сразу создать закон, запрещающий их. Уверенa, это будет поучительно.       — Британский Магический Кодекс § 11.690-12 — Безумно Обтягивающие Одежды. Ни одной привлекательной ведьме не разрешается носить одежду, идеально обтягивающую её формы. Это включает маггловскую одежду, которая облегает бёдра, как вторая кожа, прилипает к возмутительно аппетитной заднице или делает ноги неприлично длинными. При нарушении данной статьи ведьма обязана подвергнуться (с её согласия) сексу у ближайшей плоской поверхности до взаимного завершения.       Гермиона колдует себе стакан воды и залпом его выпивает. Затем перечитывает импровизированный закон и пытается придумать ответ, который не будет чрезмерно восторженным, не выдаст её, и не прозвучит как приглашение изучить те самые брюки вблизи.       — Ну, что ж. Именно это я и просила, да? Ты прямо увлёкся ею.       — Ещё бы. В подпункте (б) говорится о топах, но она их не носит в обтяжку. А если начнёт, у меня, наверное, случится сердечный приступ. Если/когда это произойдёт, прошу, сожги пергамент вместо меня.       — Ты самый драматичный человек на свете.       — Так говорят. Расскажи больше об этом чудесном дне с Малфоем, теперь ты меня заинтриговала.       Она ведь не говорила, что день был чудесным. Но, Гермиона решает, что исправлять не будет. К тому же, она и сама не уверена, что именно стоило бы поправить, ведь день и правда был чудесным. Или Малфой оказался куда более приятным собеседником, чем она ожидала, или он прикладывает очень много усилий, чтобы таковым казаться.       — Справедливости ради я бы должна написать подобный закон про его свитер. Он, может, и не идеал, но одеваться умеет — это точно. Но Малфой был… не знаю, милый. Не скажу, что мы стали лучшими друзьями, но нашли общий язык быстрее, чем я предполагала. В нём есть скрытые глубины и весь этот штампованный набор. Мы, похоже, снова увидимся в выходные, и, признаться, я даже жду этого.       — Не вижу в нём ничего привлекательного, но желаю тебе удачи.       Гермиона с нежной улыбкой посмотрела на пергамент и, чувствуя себя в безопасности, в уютной кровати с балдахином, провела пальцем по строчке текста. Хотя она и говорила сейчас о другом волшебнике, к которому симпатия крепнет день ото дня, ей кажется, что она бы без колебаний отказалась от Малфоя, только бы увидеться с Ромео вживую.       …а вот это, кстати, мысль.       — Ты не думал провести время с секси-Грейнджер? Попробовать поболтать с ней, посмотреть, что получится. Вдруг бы и ты тоже отлично провёл время.       Пергамент молчит. Гермиона прикусывает щёку изнутри, потом и вовсе начинает грызть. Возможно, она перегнула палку. Может, он не хочет обсуждать свою личную жизнь. Или, может, он втайне влюблён в неё, прямо как она в него, и расстроен, что она толкает его в объятия другой. Зря сказала. Гермиона ждёт ещё три секунды, пока тревога не берёт верх.       — Извини. Это было бестактно. Тебе не обязательно идти к Грейнджер. Я просто… нет, извини. Даже оправдываться не буду. Ответ проступает почти мгновенно:       — Не извиняйся, всё нормально. Просто всё немного сложнее. Давай начистоту: мы все более-менее знаем друг друга, и… это непросто.       На этом моменте она точно не будет зацикливаться, если хочет сохранить анонимность. Даже без перечисления имён в уме, она может назвать совсем немногих людей в школе, с кем у неё действительно сложные отношения.       Может, Ромео — это Дин? Он же встречался с Джинни, что… нет, нет, нельзя об этом думать!       — Жаль. А ты не можешь всё сделать проще?       — Не уверен. Разве она не с Уизли встречается?        Про себя Гермиона благодарит всё святое за надёжность школьной молвы. Обычно она такое ненавидит, но сейчас это идеальное прикрытие.       — Ты что, не слышал? Он теперь с Ханной Эбботт. Уже довольно давно. Не то чтобы ты должен что-то предпринимать только потому, что она свободна, но если Уизли это камень преткновения, то теперь одной проблемой меньше.       —Нет, не слышал. Ух ты, он перешёл от Гермионы Грейнджер к Ханне Эбботт? Без обид, но… что?       Вот за это ей хочется его поцеловать.       — Не всем так нравится зад секси-Грейнджер, как тебе, Монтекки.       — Левое яйцо Мерлина, да прекрати называть её секси-Грейнджер, чудачка. Дело не в её заднице. (...Ну, ладно, частично в ней, да.)       — Я не знаю… я вроде как понимаю, — пишет она наконец. — То есть, ты правда считал их идеальной парой? Я даже не могу сосчитать, сколько раз я видела, как они ссорятся за эти годы.       — Сексуальное влечение заставляет людей творить безумные вещи.       Вздохнув, Гермиона окончательно сдаётся.       Если бы она могла, то сказала, что даёт второй шанс Драко Малфою — а это, очевидно, говорит о её готовности предоставить такую же возможность и другим. Но ведь это Джульетта проводит время с Малфоем, а не секси-Грейнджер.       Хотя, теперь, подумав об этом, стоит, наверное, быть поосторожнее с тем, какую информацию она сообщает ему о своих намерениях. Если и дальше будет говорить, что идёт делать то, что в итоге делает Гермиона Грейнджер, он рано или поздно раскусит её. Конечно, она уверена, что Ромео, как и она, нарочно закрывает глаза, в конце-концов ведь он сам настоял на анонимности, даже преднамеренное незнание имеет свои пределы.       Усмехнувшись, Гермиона думает, как же странно, что их прозрачно честная дружба всё ещё полна секретов.       — Я просто говорю, что Грейнджер, возможно, более настроена на новые отношения, чем ты думаешь. Если захочешь рискнуть, я тебя полностью поддержу. Если нет — тоже. Я хочу, чтобы ты был счастлив.       Какое-то время на пергаменте ничего не появляется. Несколько томительных, долгих секунд.       — Капулетти, возможно, ты первый человек, который когда-либо мне это сказал.       Гермиона сглатывает. В горле внезапно пересыхает.       — Я буду говорить это столько раз, сколько нужно, Ромео. И каждый раз от всего сердца.

***

      Субботним днём Гермиона вновь оказывается перед дверями библиотеки, ощущая узел в животе — ей предстоит провести время с Малфоем.       На этом этапе она уже перестала надеяться на рациональность. Она сама себе устроила целую кучу напоминаний, что между ней и Малфоем в лучшем случае временное перемирие, и что она напрасно тратит время и силы, стараясь произвести впечатление, особенно когда в её жизни есть такой тёплый, вдохновляющий человек как Ромео. Гермиона знает, что глупо вовлекаться в их совместную работу больше, чем надо. И всё же, несмотря на все внутренние протесты и упрёки… она влюблена.       Вот до чего дошло — влюблена. Настоящее бедствие.       Она в последний раз проводит руками по одежде и входит в библиотеку. С помощью Парвати и вдохновлённая безумными законами Ромео она сегодня снова в тщательно подобранном наряде: джинсы, на этот раз темнее и сидящие ниже на бёдрах; один из самых обтягивающих джемперов, мягкий, приглушённо-фиолетовый, с серыми полосками на манжетах, вороте и нижней части; обычные кеды, но свежевычищенные Эванеско. Вновь без туши, но на губах — какой-то цветной бальзам Парвати с персиковым запахом.       С каждым шагом она всё больше сомневается в своём выборе одежды. В зеркале всё выглядело здорово, но пока она шла из башни Гриффиндора, выяснилось, что из-за низкой посадки джинсов и короткой кофты, стоит ей резко повернуться и кожа на талии тут же оголяется. Придётся быть осторожной, а это последнее, что ей сейчас нужно.       Увы, теперь ничего не поделать. В худшем случае Малфой увидит у неё кусочек кожи, возмутится неприличностью маггловской одежды (или скажет что-то этом духе), и она получит ценный урок о выборе нарядов на основе фантазий Ромео.       Гермиона проходит через библиотеку, ища Малфоя среди полок, но безуспешно. Почти все столы свободны, так, в надежде, что её легко будет найти, она решает устроиться за своим любимым — прямо в разделе по Защите от тёмных искусств.       И правда, проходит всего минут пять, как Малфой выходит из-за угла и замечает её. Кивает, мельком оглядывая стол, заваленный записями и книгами с прошлого раза. На нём снова джемпер, и он выглядит ещё лучше, чем в прошлый раз. Возможно, потому что сегодня надел угольный, а не серый, и силуэт под тканью виден чётче.       Гермионе становится смешно — её всерьёз тянет наложить заклинание увеличения, чтобы джемпер не отвлекал её.       — Грейнджер.       — Малфой.       Она наблюдает, как он садится, не зная, стоит ли начинать разговор — вдруг это будет воспринято как нежелательное вмешательство? У его прежнего, враждебного поведения хоть был хоть один плюс — предсказуемость. А вот эта спокойная отстранённость непостижима.       Он достаёт папку и начинает читать. Значит, и ей пора взяться за дело. Они сидят так почти полчаса — вокруг только шелест страниц да царапанье перьев. В целом, это почти приятно. Но чем дольше длится молчание, тем больше Гермиона чувствует нарастающее напряжение.       Ей хочется поговорить, может, пробить его молчаливую броню, вернуть то лёгкое поддразнивание, как прошлый раз. Но что можно сказать?       — Как у тебя продвигается эссе о нестандартном применении перьев фвупера в Зельеварении? — спрашивает она, не отрывая глаз от своих заметок. Слышит, как его перо на миг замирает.       — Закончил.       Не самый обнадёживающий ответ. Она прикусывает язык, чувствуя себя глупо, и кивает:       — Здорово.       Гермиона переворачивает страницу, делая заметки о важности интонации в контрзаклинаниях.       — Это задание было у нас и в прошлом году, — вдруг говорит он, но когда она поднимает глаза, Малфой всё так же смотрит в свою работу. — Думаю, Слизнорт просто повторяет свой план уроков.       У Гермионы отвисает челюсть.       — Ты шутишь?       Он пожимает плечами:       — Все задания до сих пор были те же.       — Но это же ужасно несправедливо! — она озирается, будто профессор может быть где-то рядом. — Это же даёт преимущество тем, кто пересдаёт предмет!       — В чём именно несправедливость? — мельком смотрит на неё. — Ты же единственная, кого не было в школе.       — Ну и что?! — она делает широкий жест. — Я же всё равно считаюсь! Я думала, некоторые студенты…       Она обрывает себя. Возможно, упоминание состояния школы в прошлом году — не лучшая идея. Об этом в Гриффиндорской башне говорят редко, и когда говорят, становится очень тихо и очень злобно. Слушая учеников, можно подумать, что прошлого года вовсе не было. Что, само по себе, было бы нормально… если бы не привело к тому, что теперь она выясняет, что работает с отставанием по сравнению с остальными.       Малфой кашляет, неловко ерзая на сиденье.       — Ты не была единственной, кто пропускал лекции, — признаётся он с неожиданной формальностью. Один из его пальцев нервно постукивает по столу. — К этому моменту в прошлом году несколько студентов уже отсутствовали. Кто-то время от времени, кто-то исчез совсем. Одни из-за администрации, других забрали родители, третьи... были задержаны. А у некоторых были... альтернативные занятия, которые иногда требовали полного внимания.       Гермиона легко читает между строк: он был не единственным Пожирателем Смерти среди студентов, и задания Волдеморта, какими бы они ни были, стояли выше занятий       Его взгляд бегает от неё к столу, затем в конец прохода и снова к ней. Он снова ёрзает.       — Более того, — продолжает он, становясь почти напыщенным. — В экзамене по Зельям на ЖАБА из года в год мало что меняется. Что касается практической части, есть всего три зелья, которые одновременно сложны и достаточно быстры в приготовлении, чтобы их можно было закончить в отведённое время...       — Я знакома с экзаменационными протоколами, — резко перебивает Гермиона.       Он вновь ёрзает, и в этот момент она замечает постукивающий палец, напряжённую позу, беспокойный взгляд — он нервничает. Этот официальный тон — тот же, что и в день, когда им выдали задание, когда он извинился перед ней, это не высокомерие, а попытка спрятать тревогу за вуалью сухих, объективных фактов.       Её внезапно охватывает подозрение, что сейчас перед ней тот самый Драко Малфой, который когда-то стоял перед Волдемортом и принимал приказы.       — Прости, — говорит она автоматически, и вместе с этим приходит и вина — с целым ворохом причин. — Я не на тебя злюсь, и нечестно срывать раздражение на тебе. Я просто… удивилась. Часто забываю, что кто-то вообще учился в школе в прошлом году, не говоря уж о том, что кто-то повторяет старый материал.       Гермиона собирает волю в кулак, готовясь признаться в том, о чём никогда бы не осмелилась сказать Малфою до его недавнего признания о «ненормальности».       — Это заставляет меня чувствовать себя неполноценной. Будто я плетусь в хвосте. Мерзкое чувство.       Палец замирает.       — Ты всё равно лучшая в классе, — из его голоса уходит высокомерие и теперь он звучит мягче. Не по-настоящему мягко, но гораздо менее формально. — Сомневаюсь, что какое-то там преимущество способно устоять перед неудержимой жаждой совершенства Гермионы Грейнджер.       Слова звучат сурово, но, когда она поднимает взгляд, в его глазах играет заговорщицкий огонёк. Малфой не смеётся над ней, он смеётся вместе с ней.       Гермиона выпрямляется, стараясь выглядеть как можно больше похожей на ту зубрилу, за которую её принимают. Единственное, что выдаёт её — ухмылка.       — Пусть попробуют.       Он опускает голову, чтобы скрыть... неужели это была настоящая улыбка?       Они снова погружаются в учёбу, и теперь тишина между ними уже не кажется напряжённой. Возможно, всё, что им нужно было это немного растопить лёд и вспомнить, что они больше не враги.       Через несколько минут Малфой переворачивает страницу в своём конспекте и она замечает, что он использует ту же дорогую бумагу, что и Ромео, только у Малфоя она снежно-белая, а у Ромео — цвета слоновой кости. Затем он переходит к другому разделу книги.       — Зачем ты так стараешься? — вдруг спрашивает он, будто всё это время сдерживал вопрос, и теперь внезапно вырвался наружу. Кончики его ушей розовеют. — То есть... почему ты всегда такой была? Я понимаю, когда человек со временем учится быть усердным, учится выделяться. Но ты же была такой с самого начала.       Это отличный вопрос, думает Гермиона, когда проходит первый шок от самого факта, что он вообще что-то у неё спрашивает. Малфой уже показал, что понимает, как она устроена, но это не значит, что он знает, как она стала такой.       А вот то, что он хочет это понять, вот что её действительно застало врасплох.       Гермиона глубоко вдыхает, приказывая себе не придавать значения его интересу. Просто праздное любопытство, чтобы разбавить часы молчаливой учёбы. И только.       — Ты не возражаешь, если я скажу прямо?       — Отнюдь.       Она делает ещё один вдох и откладывает перо.       — Я с детства жадно глотала книги. Научилась читать в три года, и как только родители поняли, что я не просто запоминаю слова из книжек на ночь, а действительно читаю, они стали позволять мне брать любые книги. А это значило… все, до которых я могла дотянуться. В пять лет я прочитала словарь.       — Наверняка увлекательное чтиво.       — Ещё бы, — Гермиона пожимает плечами, чувствуя, как щеки слегка розовеют. — Я с детства ненавидела, когда ко мне относились снисходительно только потому, что я ребёнок. По моему мнению, что-то, на что я не могу повлиять, например, возраст, не должно быть поводом для сюсюканья, — она подняла бровь. — Выучила это слово в словаре. Потом употребляла на каждом шагу. Родители ненавидели его.       У Малфоя дёрнулась губа, словно он сдерживал улыбку. Или ухмылку.       — Можешь себе представить, что я почувствовала, когда профессор Макгонагалл повела нас с родителями в Косой переулок за учебниками, и я вдруг поняла, что существует целый мир, о котором я ничего не знаю. Целая общность людей и мне предстояло войти в неё с отставанием в одиннадцать лет. Я сразу представила, сколько там меня будет ждать этого снисхождения.       Он, кажется, начинает понимать, о чём она говорит, ведь по его плечам проходит напряжённая дрожь. Похоже, Малфой догадался, почему она спросила, может ли быть откровенной.       Она не меняет тему и не перепрыгивает через травлю и прочее болезненное. Было бы неуважительно не закончить ответ.       — В начале первого курса я просто боялась. Думала, что дети из волшебных семей уже знают весь материал. А значит, чтобы хоть как-то вписаться, мне нужно было стараться вдвое усерднее. Но очень скоро я поняла сразу две вещи: во-первых, что во мне есть нечто неизменно хуже, чего я не могу ни изменить, ни перерасти. А во-вторых, что, если я буду знать больше остальных, дети из волшебных семей начнут чувствовать себя хуже, находясь вместе со мной.       Гермиона замолкает, слегка поражённая тем, как… злобно это звучит, теперь, когда она произнесла это вслух. В те времена она не училась с целью задеть чьи-то чувства — двенадцатилетняя Гермиона Грейнджер не сидела среди своих книг, замышляя месть обидчикам. Но, если смотреть честно, она действительно хотела доказать, что они не правы, и по пути совсем не боялась задеть чьи-то там чувства. И уж точно не пыталась их защитить.       — Как по-слизерински, — замечает Малфой, и на этот раз даже не пытается скрыть ухмылку. — Амбиции и хитрость в равной мере.       Обычно, когда Гермиона слышит, как кого-то называют слизеринцем, это звучит как оскорбление. Её живот сжался в тревожном спазме, но вдруг пришло понимание, что от него это был комплимент.       Нет. Очередной комплимент.       Она пожала плечами, довольная собой.       — Возможно. В любом случае, я была тем более полна решимости преуспеть, — говорит Гермиона, пожимая плечами с некой беспомощностью. — На тот момент, как я это видела, у меня были крупные зубы, пышные волосы и грязная кровь, и поделать с этим я ничего не могла. Но вот ум был под моим контролем. Я могла сама решать, насколько он остёр. И если я и выделялась чем-то плохим, то уж точно собиралась выделяться и чем-то хорошим.       Она снова дёрнула плечами, на этот раз почти с сожалением.       — А потом, знаешь… я подружилась с кем-то, у кого проблем было куда больше, чем у меня. Кому действительно был нужен рядом умный человек. И кто ценил это. Он ведь тоже вырос среди магглов, поэтому понимал, когда я скучала по каким-то вещам, например, по машинам, карандашам… Думаю, я тоже нуждалась в нём.       И сейчас Гермиона тоже в нём нуждается. Иногда настолько сильно, что чувствует себя той самой потерянной одиннадцатилетней девочкой, потому что Хогвартс без него уже не ощущается Хогвартсом.       Но это не имеет значения. Она прочистила горло и взяла себя в руки.       — Так вот, мне приходилось всегда быть на шаг впереди в учёбе, потому что я никогда не знала, когда его очередная безумная затея разрушит весь мой график или какую редкую информацию мне нужно будет знать, чтобы остаться в живых. Добавь к этому насмешки про мою кровь и внешность, щедрую горсть лестных наград и, ну, войну… И вот она я — законченная отличница.       Она беззвучно взмахнула руками, будто окончила свой номер в цирке.       Малфой негромко хмыкнул и задумчиво кивнул. А потом, к её удивлению, засмеялся.       — Если бы кто-нибудь сказал одиннадцатилетнему, заносчивому Драко Малфою, что, дразня Гермиону Грейнджер, он только всё усугубляет… — он откинулся на спинку стула и покачал головой, явно не веря сам в свои же слова. Сейчас, пускай всего и на мгновение, он перестал быть тем угрюмым, зажатым бывшим Пожирателем Смерти, каким был весь этот год. Он по-настоящему, искренне улыбается.       — Знаешь, что я тратил часы, чтобы придумывать все эти оскорбления? Сидел, кипел от злости, и думал: «Вот это её точно заденет. Вот это заставит её замолчать». И всё это время… ну надо же.       — Зачем? — спросила Гермиона, не успев сдержать всплеск возмущения в голосе. — Зачем столько усилий? Зачем быть таким злым, вместо того чтобы просто игнорировать меня, как делали все твои друзья?       Он вздохнул, напрочь лишившись своей обычной сдержанности, и поднял бровь в насмешливом жесте:       — Можно я скажу прямо?       Она сделала делано-великодушный жест:       — Я даже настаиваю.       — Ты была воплощением всего неправильного в мире, но при этом делала это правильным, — сказал он и опустил взгляд на стол, разминая ладони, будто собирался сдавать карты. Если он и осознал, насколько ошеломляющими его слова были для Гермионы, то ничем этого не показал. — Первые десять лет моей жизни меня учили важности приличий, происхождения, манер. А потом мне исполнилось одиннадцать, и ты ворвалась в мой мир — без капли грации, без манер и, как мне тогда казалось, с отвратительным происхождением. И при этом ты оказалась не просто хорошей, а лучшей. Лучше меня, хотя именно я должен был быть лучшим. Учителя тебя обожали, ученики тебя уважали, а я… я был всего лишь этим надоедливым, раздражающим приложением, вечно вторым. Это было довольно… неприятно.       — Я ранила твои чувства? — состроив жалобную мину, спросила она, не в силах удержаться от подкола.       — Не только мои, — скривился он. — Все родители в нашем обществе были в бешенстве, когда узнали, что магглорожденная, хотя, конечно, они так тебя не называли, превзошла их с таким тщанием взращённых отпрысков.       И снова Гермиона читает между строк:       — Вас наказывали за то, что сделала я?       — За то, чего мы не сделали, — поправил он. — Дело не в том, что ты была исключительной, ведь ты не могла быть ею. Никто с родителями магглами не мог. Значит, проблема была в нас. Мы были… недостаточно хороши.       — Ага, конечно, — фыркнула она, с трудом сдерживая возмущение и смех от всей этой надменности. — Чепуха. То есть… ты просто слушался родителей, но они...       — Слушался своих, — перебил Малфой, откинувшись на спинку стула, и скрестив руки на животе. Гермиона поразилась, насколько человечным он выглядел сейчас. — Эти идеи не новы, Грейнджер. Я не первое поколение, которому читали лекции про важность наследия.       — Ну это-то понятно, — раздражённо выдохнула она. — но разве от этого они стали логичнее? Я не могла быть первой магглорожденной, которая встала на пути превосходства чистокровных. Это ведь не значит, что кто-то из нас хуже, если один студент просто справляется лучше другого.       И тут она заметила, что снова спорит не с ним, а через него. Сначала со Слизнортом, теперь с целым миром чистокровных. Ей стоило бы помнить, с кем она действительно сейчас говорит на самом деле.       — Ты вполне достоин, — говорит Гермиона примирительно, и тут же, уловив выражение его лица, поправляется: — Даже более чем. По-моему, успех одного человека — не повод для поражения другого. Ты и остальные слизеринцы… вы все были просто детьми. Ошибались родители, и это применимо ко всем поколениям назад. Ты ведь это понимаешь, правда?       Малфой поджал губы и посмотрел на пятно на столе, хотя было видно, что мыслями он был далеко, они были о чём-то личном. Гермиона решила подождать, давая ему время, хотя привычка болтать в попытке переубедить собеседника всё ещё рвалась наружу. Но он не нуждался в ещё одном человеке, который бы диктовал, что думать.       — Учусь понимать, — сказал говорит он, сдержанно, но честно. — Медленно.       Для неё этого оказалось достаточно. Пару лет назад, может быть, её бы возмутила сама мысль, что равенство требует времени на принятие, но после того как она увидела, с каким трудом Министерство пытается реформировать законы, у Гермионы появилось терпение. Десятилетиями, а то и веками вбитые предрассудки уходят не сразу, а Малфой, надо отдать должное, приспосабливался куда быстрее, чем тот же Визенгамот. И, учитывая, что он единственный наследник одного из самых старых, известных и уважаемых чистокровных домов в волшебной Британии, это было почти невероятно. Если Драко Малфой способен изменить своё мышление, значит, любой молодой чистокровный сможет.       С такой точки зрения, его перемены прямо-таки вдохновляли.       Малфой неловко прокашлялся и потянулся за пером:       — Так что… возвращаемся к делу?       — Да! — Гермиона принялась суетливо наводить порядок в записях, хотя те и без того идеально были структурированы. — Возвращаемся.       Два часа спустя:       — Подожди, Грейнджер, какого чёрта ты записала контрзаклинание от Искажающего основу проклятия?       — В этой книге сказано, что если мы неправильно произнесём контрзаклятие для Замораживающего заклятия, оно может трансформироваться в Искажающее кости. Хочешь, чтобы тебя на руках отнесли в Больничное крыло, скрючившегося, как слизеринская змея?       — Знаешь? Не хочу. Хорошая мысль.       А ещё через час:       — Это твой желудок?       — Нет, блин, нога. Конечно, желудок. Я проголодался.       — А когда у нас обед... о нет! Малфой, мы пропустили обед!       — Чёрт. Ну конечно. Блин, а я только что нашёл отличный раздел про охранные заклятия.       — … может, сбегаем на кухню? Вернёмся через полчаса. Книги оставим здесь, продолжим с того же места.       — Мерлин, да, хорошая идея. Потом, спустя ещё четыре часа:       — Малфой, уже время ужина.       — Ммм, правда? Уже?       — Ты, что, не расстроен? Что мы весь день этим занимаемся?       — А должен? Это интересная работа.       — … Нет. Совсем нет. Это и правда интересно. Я просто, хм, удивлена. Большинство людей не хотят проводить целый день в библиотеке.       — Им стоило бы провести денёк в Азкабане, — он приподнял бровь, и Гермиона в ответ с пониманием склонила голову, принимая мрачную шутку. — Хочешь прерваться на ужин? Ты голодна?       — Я до сих пор сыта после набега на кухню, если честно.       — Отлично, потому что я хотел спросить тебя вот об этом… — он постучал пальцем по странице. — Использование порошка из лягушечьей печени для Проклятия Свертывания. Я тут подумал…