Часть 12. Тайна былого союза и девять лун метафорфозы.

      Всё началось в туманном ноябре, спустя три года после того, как Гермиона окончила Хогвартс, оставив за спиной не только школьные скамьи, но и тень Второй войны. Её имя уже гремело в коридорах Министерства — не как «подруги Поттера», а как самостоятельной сотрудницы Отдела тайн, чьи исследования по взаимодействию маггловской инфраструктуры с магическими полями получили награду Международной конфедерации магов. Именно тогда ей предложили возглавить проект под кодовым названием «Сфера Неприкосновенности» — амбициозную инициативу, призванную защитить маггловские поселения от последствий магических катаклизмов, от нападений магических существ.       Цель была ясна, но пугающе сложна: создать сеть невидимых барьеров, способных отражать проклятия, сдерживать набеги темных существ вроде оборотней или акромантулов, и — самое главное — маскировать магическую активность, чтобы случайные всплески энергии не привлекали внимание магглов. Основой технологии стали эльфийские артефакты «Лунные Сферы», найденные в руинах Авалонского храма. Эти хрустальные шары, мерцающие внутренним светом, усиливали древние рунические круги, сплетенные по образцу защитных печатей эпохи викингов. Каждый символ должен был работать как живой организм: дышать, адаптироваться, расти вместе с угрозой.       Деклан Торн вошёл в её жизнь — точнее, ворвался — на первом же собрании команды. Высокий, с волосами цвета воронова крыла и глазами, напоминавшими расплавленное серебро, он представился ведущим рунологом Европы. Его репутация безупречна: потомок древнего рода норвежских шаманов, выпускник Дурмстранга, автор диссертации о руне «defensio» как инструменте коллективной защиты. Министерство наняло его вопреки его скандальным заявлениям о «необходимости симбиоза светлой и тёмной магии».       — Ваши эльфийские безделушки хрупки, мисс Грейнджер, — произнёс он на презентации, вертя в пальцах «Лунную Сферу». Зал замер. Никто раньше не ставил под сомнения методы работы Грейнджер, и тем более высказывался таким образом прелюдно. — Но добавьте сюда кровь мага, сплетённую с руной «scutum», и они станут не щитом, а мечом.       Гермиона, стиснув зубы, парировала:       — Мы создаём защиту, не оружие, мистер Торн.       — В этом и есть Ваша ошибка, — ухмыльнулся он, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное, чего Гермиона, придумывавшая в голове умные реплики-ответы, конечно же не заметила.       Через неделю они уже стояли плечом к плечу в подземной лаборатории под Министерством. Помещение напоминало гибрид алхимической мастерской и бункера: стены, испещрённые светящимися формулами, гирлянды пергаментов с расчётами, парящие в воздухе вокруг них, и густой запах перегретого металла от магических рунных реакторов. Деклан, расстелив на столе карту Великобритании, содержащую в составе её маггловскую и магическую части, чертил пером с рунической рукоятью и багровым оперением контуры чёрных барьеров, а Гермиона вносила поправки, её палочка оставляла золотые следы-блёстки в воздухе. Уже тогда можно было проследить стороны к которым они принадлежали. Тёмную и светлую. Злую и добрую.       — «Сила щита — в его способности стать зеркалом», — цитировал он «Рунические хроники» Эрика Кровавого Топора, его голос звучал как заклинание. — Если мы обратим атакующую магию против самого агрессора…       — …то нарушим Статью 3 Международного статуса секретности, — перебила его Гермиона и её губы сжались в линию.       Их споры длились часами. Он предлагал радикальные решения, она — сдерживала. Но по ночам, когда лаборатория опустевала, а магические лампы мерцали, границы стирались. Гермиона всё чаще замечала его взгляды на себе. Однажды, передавая ей свиток с расчётами, его пальцы соприкоснулись с её дольше, чем требовала вежливость. Деклан замер, его взгляд скользнул по её губам, а Гермиона, вопреки себе, не отдернула руку. Воздух наполнился статикой, словно перед грозой.       — Вы… кхм… ошиблись в формуле, — пробормотала она, отводя глаза.       — Намеренно, — он наклонился ближе, шепча строки из поэзии: — «Мудрость рождается в огне противоречий, женщина с глазами волчицы».       Смех Гермионы, звонкий и неожиданный, эхом разнёсся под сводами. Она отстранилась от него, обходя стол. Так безопаснее. Деклан ответил улыбкой, в которой было больше вызова, чем нежности.       Работа шла бешеными темпами. Они неделями не выходили из лаборатории-бункера, питаясь чаем, который Деклан варил с добавлением исландского мха «для ясности ума», и сдобными булочками и печеньями, появлявшимися по щелчку пальцев Гермионы. Он научил её вырезать руны не палочкой, а ритуальным ножом, чтобы «вложить в символ часть души». Она же показала, как соединить древние руны с маггловской физикой, используя уравнения квантовой механики.       Но даже тогда, в самые светлые казалось бы моменты, Гермиона уже замечала тревожные детали. Но не предавала им особого значения и внимания. Деклан задерживался после ухода команды, экспериментируя с рунами, нарисованными его собственной кровью. Его тень на стене иногда двигалась самостоятельно, принимая формы, напоминающие спирали или щупальца. И как его восхищение эльфийскими артефактами постепенно переросло в одержимость — он называл их «ключом к эволюции магии», а в его голосе звучали ноты, заставлявшие её невольно вспоминать Волан-де-Морта.       Именно тогда, за месяц до катастрофы в Сент-Мангоре, Деклан впервые произнёс:       — Страх — это энергия, Гермиона. Почему бы не использовать её?       Она не ответила. Но эта мысль крепко засела в её голове. В ту ночь, впервые за годы, ей приснилась Беллатриса Лестрейндж, смеющаяся над ней и вырезающая обидное слово на предплечье девушки. И Гермиона проснулась с немым криком на губах и обжигающими слезами на глазах.       Уже тогда нужно было задуматься. И бежать.       Но бурный роман между ними вспыхнул в одну из бессонных ночей, когда их проект оказался на грани провала. Барьер в деревне Кловели, в Девоне рухнул на рассвете, впустив внутрь стаю оборотней словно демонов из расколотого ада. Гермиона, в плаще, пропитанном дождём и потом, стояла среди обломков магических усилителей, её руки дрожали от пятичасового сражения. Деклан, обычно холодный как норвежский лёд, в ярости швырнул хрустальный шар с картой аномалий в стену разрушенного дома. Осколки, сверкающие как слёзы, разлетелись по щебёнке, а внутри них — словно в проклятом калейдоскопе — застыли искажённые отражения деревни: дети, бегущие от огромных волков с острыми клыками, испачканными кровью, матери, прижимающие младенцев к груди, как щиты, и мужчины, едва успевшие обнажить свои мечи.       — Мы провалились, — её голос звучал хрипло, будто оборотни вырвали её гортань.              — Эти жалкие магглы… они даже не понимают, как близко к краю танцуют! — он пропустил волосы через пальцы и рухнул на колени.       Гермиона, вместо ответа, шагнула по дождю осколков вмешанных с щебёнкой. Её пальцы вцепились в его мантию, втягивая запах дыма и железа — запах его гнева, её отчаяния. Когда их губы встретились, это было не поцелуем, а битвой: зубы стучали, руки цеплялись за одежду как утопающие за обломки. Стекло хрустело под сапогами, впивалось в колени, но боль терялась в адреналине. Он прижал её к стене, где руны защиты всё ещё пульсировали алым, как открытая рана, а её ногти впились в его шею, оставляя полумесяцы боли.       — Ты… сумасшедший, — выдохнула она, когда дыхание перехватило.              — А ты — единственное безумие, которое мне нужно, — он провёл языком по её шее, где смешались кровь, пот и дождь.       Но его признание позже оказалось лживым. Единственным его любимым безумием были тёмные руны.       Их любовь была алхимией из огня и льда. Деклан дарил ей кольца, сплетённые из полярного сияния — холодное сияние обвивало пальцы, мерцая чёрным, зелёным и фиолетовым, как застывшие всполохи его души. Она дарила ему горячие взгляды и поцелуи. Он водил её в замок Килхурн, где призрачные скрипки, зачарованные им же, играли менуэты XVII века. Она привела его в своё сердце. Они танцевали босиком на лунных бликах, отраженных через витражи его коттеджа, его руки жгли её кожу сквозь шелк платья, словно оставляя невидимые руны.       Но самой опасной магией были ночные полёты. Его гиппогриф, Ахерон, буквально названный как демон, с чёрно-серебристыми перьями и багровыми глазами, уносил их к облакам. Гермиона, вцепившись в гриву, смеялась, пока ветер рвал слёзы из глаз, а Деклан шептал заклинания, заставлявшие звёзды складываться в их инициалы. После — его лофт в Сохо, где они падали на чёрные шелковые простыни, а за окнами грохотал ливень, словно сама природа завидовала их страсти.       — Ты видишь? — он однажды провёл пальцем по её грудине, где светилась нарисованная магическими чернилами временна́я руна «Sol» — солнце, символ победы. — Мы могли бы переписать законы магии. Сделать защиту… живой.       Но солнце было звездой — яркой, но несущей разрушение.       Она наконец начала обращать внимание, замечать. Всё началось с мелочей: в отчётах Деклан заменял словосочетание «энергетический кристалл» на «артефакт, активируемый эмоциями». Потом в лаборатории-бункере появились склянки с чёрной жидкостью — дистиллятом страха, добытым из кошмаров магглов.       — Они ведь всё равно испытывают ужас, Гермиона, — оправдывался он, когда Грейнджер нашла журнал с записями. Его глаза блестели, как у алхимика, открывшего философский камень. — Почему бы не использовать это?       Однажды ночью, проверяя барьер в Йоркшире, она обнаружила руну «timor», спрятанную под слоем безопасных эльфийских символов. Руна, пожирающая страх и превращающая его в энергию. Магглы в ближайшей деревне жаловались на кошмары, дети просыпались с криками, видели демонов с огромными рогами.       — Это необходимо! — говорил Деклан, хватая её за запястья, выбивая палочку из её рук, когда она попыталась разрушить печать. От него пахло полынью и чем-то металлическим. Кровью? — Ты сама говорила: защита требует жертв!       — Не таких! — она вырвалась, и в воздухе запахло озоном от нереализованных заклятий. — Ты превращаешь их в живые батарейки!       Он смеялся — резко, как треск ломающейся кости.              — А разве мы не батарейки Министерства? Вечно работающие, вечно… лгущие… скрывающие.       Их постель стала полем боя. Былая страсть обрела вкус горечи: укусы становились грубее, объятия — тисками. Или Гермиона только начала это замечать? Деклан начал носить амулет с руной «distructio» — разрушение, стихийная сила. Гермиона находила в его вещах кристаллы, наполненные чёрным дымом, которые шептали страшными голосами.       В последнюю ночь, после которой Гермиона окончательно решила уйти от него, дождь бил в окна как хмельной демон, Деклан провёл лезвием по своей ладони и нарисовал кровавую руну на её руке.       — Мы могли бы быть богами, — шептал он, а его кровь жгла кожу. — Защитниками… или… разрушителями. Выбор за тобой. Соглашайся, Гермиона. У нас будет всё, что только пожелаешь.       Гермиона сбежала на рассвете, как только он крепко заснул, унося на теле шрам и оставляя записку, о том, что они расстаются. Через несколько часов барьер в Сент-Мангоре рухнул, из-за чего, в ходе нападения оборотней, погибло множество маглов. Множество невинных жизней. А её сердце, разорванное между долгом и любовью, стало первой жертвой в войне, которой ещё предстояло начаться спустя годы.

***

      Шрам-руна молчал много лет, будто дремал, как подснежники всю зиму под тёплым одеялом из снега. Она даже забыла о нём. Он не напоминал о себе ни единым покалыванием, будто зачарованный ледяным сном. Ни вспышек боли, ни намёка на пульсацию — лишь бледные линии на её смуглой коже, напоминающие морозный узор на стекле. Гермиона почти поверила, что эти линии на запястье — всего лишь шрам от нелепого происшествия, а не магическая руна.       До той ночи, когда Деклан похитил её, обернув аппарацию в петлю из чёрного дыма. После возвращения из доков всё изменилось. Руна проснулась, ожила, оттаяла после долгого сна. Сначала — лёгкое тепло, как от перчатки, нагретой теплом камина. Потом — кошмар наяву.       Первые недели она скрывала это даже от Теодора, не хотела его беспокоить, ведь у него самого были проблемы с руной на руке, с магией на крови, которой он спас её. Прятала запястье в длинных рукавах блузок и свитеров. Боль приходила волнами: то жгучими спазмами, заставлявшими ронять чашки с чаем или книги — что она списывала на тремор, ревматизм или реакцию на приближение зимних холодов; то зудом, будто под кожей копошились невидимые жуки. Но хуже были моменты тишины. Затишье между атаками. Когда её разум, уставший от боли, расслаблялся, и руна начинала шептать, когда сознание начинало действовать вне зависимости от её желаний. То готовя заявку на приобретение книг, её перо вдруг выводило «Деклан» вместо «Декрет». Она не помнила, как писала это. То ноги сами несли её к дому — их бывшей крепости, где ставни теперь ржавели, а в почтовом ящике до сих пор валялись старые письма с её почерком: «Монстр, перестань меня преследовать…», «Я не твоя игрушка…». Рукав блузки был закатан, а шрам пылал, как сигнальный огонь на башне.       Теодор, с которым её так удачно свела судьба, стал неожиданным спасением. Снова. Заметив её нервные жесты и взгляд, застывающий на запястье, он без слов понял суть проблемы. Он раскрыл её тайну в дождь, когда они сидели в его коттедже, где часы ходили задом наперед, а чучело филина следило за гостями стеклянными глазами. Теодор, с его холодной логикой и привычкой щуриться, будто читал мир через призму стеклянного шара, как прорицатель и стал неожиданным ожидаемым союзником в борьбе с новой проблемой Гермионы.       — Ты скоро сотрёшь его в кровь, — сказал он вдруг, ставя тарелку с имбирным печеньем на столик. Взгляд упал на приспущенный рукав кофты, — Здесь. — Его пальцы скользнули по её запястью, осматривая, как хирург пулевое ранение, — Ты знаешь, что это руна подчинения? Руна рабства. — Гермиона вздрогнула, будто он дотронулся до оголённого нерва. — Это он? Торн?       Гермиона попыталась вырваться, но он прижал её ладонь к своей груди, там где билось его сердце. Она кивнула, не в силах вымолвить хоть слово.       — Почему молчала? — в его глазах — зелёных, как изумруды — не было осуждения, в его голосе не было упрёка, только понимание, выкованное в собственных битвах с внутренними демонами.       — Боялась, что… — её голос сорвался, превратившись в хрип, она откашлялась. — …что ты увидишь его во мне. Тео, я не могу… — голос снова сорвался, превратившись в шёпот. Рука сама потянулась к горлу, будто её душила ладонь Деклана. — Не могу думать… Жить… Он будто внутри моей головы. Каждый день всё громче. Помоги… — прошептала она последнее слово и слёзы потекли из глаз.       — Гермиона Грейнджер, — сказал он уверенно и чётко, пальцы его сомкнулись на её запястье со шрамом, но не как цепи, а как щит. — Ты — огонь, прожегший мне душу, я никогда не оставлю тебя. Давай… давай выгоним его из твоей головы? — сказал он просто, как будто речь шла о перестановке книг в её магазине. — Я помогу тебе, веришь?       В ту ночь, под вой первой вьюги приходящей зимы за окнами, они начали тренировку. Руна пылала, горела, жгла, Гермиона стонала от боли, но Теодор не отпускал её руку ни на секунду, сцеловывая эту боль, пытаясь забрать её себе.       Обучение окклюменции прочно вошло в их расписание — каждый вечер ровно в девять часов, когда они закрывали магазин «Зачарованные страницы» после последнего посетителя. Это стало таким же ритуалом, как чистка зубов перед сном, только вместо мятной пасты — горький привкус магического напряжения, вместо щётки — пронзительная сосредоточенность в глазах Теодора.       Они спускались в подвал магазина Забини — не просто помещение, а настоящую крепость, защищённую древними защитными заклятьями, которые Блейз и Теодор собирали по крупицам со всего света, — и Теодор учил её выстраивать ментальные стены. Подвал пах старыми свитками и горелым миндалём — следы взорвавшегося давным-давно зелья вечной молодости. Свечи из чёрного воска, бросали дрожащие тени на стены, испещрённые рунами молчания. Здесь, на мягком ковре, они сидели лицом к лицу, колени соприкасались, а ладони сливались в мост между двумя душами.       — Ты ведь любишь книги, Гермиона? Представь, что твой разум — библиотека, твой магазин, — голос Теодора звучал мягко, как шелест страниц. — Архив. Ты — его хранительница. А он и его голос — вор, крадущий книги. — Он нежно провёл пальцем по её виску, и в воздухе возник мерцающий образ: Деклан в чёрном плаще, листающий её любимую книгу, в которой содержатся её счастливые воспоминания. — Запри его в отделе, куда даже ты никогда не заглядываешь. Создай «Запретный фонд». — Его губы дрогнули в полуулыбке. — Можешь даже создать центурионов — стражей из собственного гнева и злости. — И Гермиона впервые за некоторое время улыбнулась.       Первые сеансы заканчивались рвотой и мигренями. Гермиона обессиленно падала на холодный камень, её тело билось в конвульсиях, а из носа текла кровь. Теодор ловил и держал её, напевая колыбельную, которую когда-то слышал от матери.       — Вот видишь, — он стирал кровь с её подбородка в ту ночь, когда ей впервые удалось запереть Деклана в воспоминании об их с Теодором первом поцелуе. — Даже монстры боятся собственного отражения.       Она падала в изнеможении всё реже, её тело уже не покрывал холодный пот от напряжения — она постепенно научилась предупреждать и изолировать вторжение.              Однажды, во время приступа, когда руна заставила её схватить нож и неосознанно стала угрожать им, Теодор ворвался в её сознание, рискуя быть поглощённым, и запер «голос Деклана» в ловушку из воспоминаний об их счастливых моментах.       — Ты не одна. Я — с тобой. Дыши. — говорил он, стирая кровь с её губ после особенно тяжёлого сеанса. — Его сила — в твоих сомнениях. А я научу тебя сомневаться в нем. Каждый раз, когда ты винишь себя за Сент-Мангор, он становится сильнее. Он не сожалеет ни о чем, он знает, что ты винишь себя. — объяснял Теодор, давая ей укрепляющее зелье. — Когда ты простишь себя — ты перережешь ему горло.       Она училась. Через медитации, где заменяла память о катастрофе фантазиями о спасении тех магглов. Через гнев, направленный не на себя, а на иллюзорного Деклана. Через доверие к Теодору, чьи прохладные руки и поцелуи становились якорем в её бурном и путанном сознании. Но в дни полнолуния, когда руна светилась как свежая рана, она всё ещё слышала его призрачный шёпот: «Мы созданы друг для друга, Гермиона. Ты сломаешься… И вернёшься ко мне».       И она сжимала руку Теодора, который почти не оставлял её теперь одну, впиваясь ногтями в его ладонь, пока его поцелуи не возвращали её в реальность. Реальность, где у неё теперь был союзник, защитник, друг, любовь. Где борьба только начиналась. А Теодор терпел, помогал и ждал. Любил её.       Всю зиму они занимались обучением, прерываясь только на работу в магазине, общение с друзьями. И друг друга. Зимнее время в этом году выдалось лютым. В камине магазина трещали сосновые шишки, пропитанные огненным виски, а Гермиона всё так же училась ткать ментальные лабиринты. Однажды, когда руна вздулась багровым волдырём, она сама вошла в свой разум, чтобы разрушить свой страх.       Её «библиотека» оказалась точной копией «Зачарованных страниц»: бесконечные стеллажи, витражи с драконами, даже плюшевый кот Корнелиус, подаренный Теодором на Рождество, мурлыкавший на стойке регистрации. Деклан сидел за её рабочим столом, листая альбом с фотографиями некогда красивого Сент-Мангора.       — Ты опоздала, — он улыбнулся. — Я уже нашёл главу о нашей… ошибке.       — Это не твоя библиотека, — прошептала она, и пол под ногами дрогнул. Стеллажи поползли, образуя клетку из книг. Фолианты с названиями «Гнев», «Ярость», «Мужество» хлопали обложками, зажимая Деклана в тиски.       Когда она очнулась, Теодор держал её на руках, как всегда покачивая на руках и убаюкивая.       К весне Гермиона достигла равновесия. Руна всё ещё периодически жгла кожу по ночам, но теперь она могла часами выдерживать её давление. Вместе с Теодором они расшифровали часть дневников Деклана, найденных в руинах его лаборатории в доках, узнав, что руна питается её чувством вины, как они и думали.       — Простить себя — не значит забыть всё что произошло, — сказала она однажды, глядя на звёзды через стеклянный потолок его коттеджа. — Это значит перестать быть его жертвой.       Теодор молча взял её руку, кивнув. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали.       В полнолуния руна особенно звала. Гермиона просыпалась с его именем на губах и кричала.       — Я здесь, — Теодор прижимал её к груди, его сердце билось в такт её рыданиям. — Он хочет, чтобы ты поверила, что наша любовь — это клетка. Но это ложь. Я люблю тебя. Больше всего.       Однажды, в особенно тяжёлую ночь, он привёл её в свою «библиотеку» — лабиринт из зеркал, сотворённый специально для неё, где каждое отражение показывало её сильной, смелой, весёлой, любимой. Разной. Но не боящейся.       — Смотри, — он повернул её лицо к одному из зеркал, где Гермиона в мантии судьи Визенгамота произносила обвинительную речь Деклану. — Это ты. Настоящая. Не та, что он пытается слепить.       К лету руна стала просто шрамом — бледным, молчаливым. Гермиона научила свой мозг закрываться от вторжений. И когда Деклан понял это, то прислал ей говорящее кричащее письмо без обратного адреса: «Ты научилась прятаться. Но я найду тебя. Всегда найду.».       Теодор сжёг письмо в пламени своей палочки.       — Пусть попробует, — он обнял её за плечи, а в окнах «Зачарованных Страниц» зажглись огни, сливаясь с звёздами. — На этот раз мы встретим его вместе. Я буду рядом с тобой.       Гермиона прижала ладонь к шраму и посмотрела на него. Больше никакого зуда. Только память — не якорь, а оружие.       — Вместе, — согласилась она, и в этом слове было больше силы, чем во всех тёмных рунах Деклана.

***

      Беременность Джинни протекала как магический шторм — непредсказуемо и полна сюрпризов. Уже на десятой неделе, когда она и Блейз собрали обе семьи в уютной гостиной Уизли, малыш дал о себе знать необычным образом. В момент, когда Джинни объявила о беременности, ваза с фруктами на столе вдруг превратилась в хрустальный шар, показывающий два пульсирующих огонька.       — Двойня? — ахнула миссис Уизли, падая в кресло и роняя вязание со стоящей рядом тумбы.       Но настоящий шок ждал их, когда Блейз, обычно сдержанный, неожиданно встал, прокашлялся и объявил:       — Один из детей — метаморф. — Его золотистые глаза вспыхнули.       — Ох… Его бабушка по линии отца была метаморфмагом из двойни. Это… фамильная черта Забини. — прошептала мать Блейза.       Рон снова побледнел так, что его веснушки стали похожи на нарисованные созвездия на белом полотне. Мистер Уизли почесал голову и заинтересованно произнёс:       — Значит… — он сглотнул. — Они могут родиться с… чешуей?       Блейз фыркнул, но Джинни быстро вмешалась:       — Они будут прекрасны в любом обличии! — Её глаза сверкнули опасным блеском, заставив даже близнецов Уизли отодвинуться.       Беременность Джинни стала живой легендой.       На 12-й неделе проявились первые явные признаки того, что в животе у Джинни-пока-ещё-Уизли, развивается и растёт метаморф: живот покрылся маленькой мягкой перламутровой чешуей. Блейз, изучив фамильные гримуары Забини, объяснил:              — Это защитный механизм. Метаморфы в утробе влияют на материнское тело. — Он провёл пальцем по переливающейся коже. — Моя бабка писала, что носила такую «броню» из драконьей чешуи всю беременность.       К пятому месяцу беременности живот Джинни светился в темноте мягким голубым свечением даже сквозь одежду. Однажды, когда Джинни как обычно навещала семью, близнецы Фред и Джордж, не удержавшись, попытались использовать живот сестры как источник света для чтения запретных заклинаний. Эксперимент закончился тем, что стеклянная банка превратилась в аквариум с живыми карасями.       — Это они, малыши! — Джинни тыкала пальцем в живот, где отпечатались две пары крошечных ладошек. — Ваши дяди-хулиганы!       А Блейз, иногда сильно расчувствовавшись и растрогавшись, начинал разговорить с животом на итальянском языке, рассказывая стихи и сказки, а маленькие жители живота отвечали ему пинками, что доводило мужчину до слёз.       На 20-й неделе семейный ужин у Уизли превратился в магический хаос. Тётушка Мюриэль, узнав что дочь Молли ждёт пополнение, решила потешить любопытство и навестить родственников. Когда она попыталась без спроса погладить живот Джинни, маленький носок, который вязала миссис Уизли, вдруг выпрыгнул у неё из рук и превратился в змею из ниток, зашипев на старую родственницу.       — Сумасшествие… Что я сделала то… — запричитала костлявая колдунья. Но руку убрала.       На седьмом месяце беременность стала влиять на магию вокруг. Однажды Джинни проснулась от того, что её ночная рубашка превратилась в платье из живых орхидей. Блейз, подавляя смех, осторожно снимал с неё цветы: — Наш малыш явно унаследовал твой талант к трансфигурации.       На 30-й неделе беременности в магазине «Зачарованные Страницы» случился инцидент. Войдя в магазин Джинни непроизвольно активировала метаморфную магию ребенка — все детские книги неожиданно вылетели с полок и начали рассказывать сказки.       — Хороший выбор, Джинни, — пошутил Теодор, размахивая палочкой, чтобы вернуть книгам исходный вид. Но его глаза выдавали тревогу — Гермиона, заполнявшая карточки за стойкой регистрации, сжала шрам на руке Гермионы и поморщилась сквозь улыбку, но это не осталось незамеченным Ноттом.       На девятом месяце, когда Джинни уже не могла видеть собственные ноги, а магия в их с Забини доме вела себя как взбесившийся полтергейст, Гермиона, переживавшая за подругу, устроила «магический карантин».       — Никаких лишних посетителей, никакой магии! — Она обклеила все комнаты дома пергаментами с рунами стабильности, которые Теодор дополнил защитными символами.       Но даже это не помогло. За несколько дней перед родами все возможные книги в доме беспорядочно открывались на страницах о метаморфах; когда у Джинни были тренировочные схватки — происходили превращения одних предметов в другие; Блейз, который помогал жене одеваться, потом обнаруживал, что его руки покрывались серебристой чешуей — шутки над папочкой ещё неродившихся детей?