Когда его сперма выжгла душу

Мой мир — не трещит. Он распался. С грохотом, с лязгом, с таким отчётливым звоном, что он всё ещё стучит в ушах. Я — не человек. Я — обломки. Я — ошмётки души, смешанные с кровью и грязью. Моя оболочка дышит, моргает, трясётся от холода, но внутри уже ничего не осталось. Всё вычерпали, выжгли, вытоптали. Трудно поверить в то, как быстро моё нутро смешали с грязью, растоптали в ошмётки гордость, раскроили совесть, размололи тело. Я не сопротивлялась. Потому что нечем было сопротивляться. Потому что во мне больше не было ни огня, ни крика. Когда его пальцы в который раз сомкнулись на моих руках, я даже не вздрогнула. Грубые, тёплые, с когтями… Те же руки, что терзали меня, теперь аккуратно поднимали и несли. Как игрушку. Как куклу без мыслей. Без права на возмущение. Я не плакала. Не потому что было нечем, а потому что слёзы бы испачкали этот абсурд ещё сильнее. Всё вокруг — как фарс. Как абсурдный театр боли, в котором мне отвели роль беспомощной, сломанной актрисы. Он унёс меня в ванную. Свет бил в глаза, плитка холодила кожу. Я не понимала, куда смотрю. Всё плыло, мутнело, текло по глазам, по ушам. Всё казалось плёнкой. И только боль сделала реальность настоящей. Вода хлынула на плечо — и меня прошибло, будто сквозь кость. Как кипятком. Нет — хуже. Потому что я вспомнила, что у меня есть тело. Вспомнила, что есть нервы, рецепторы, что я живая, несмотря ни на что. Живая — и каждую секунду ощущаю всё, что он со мной сделал. Кожа горела. Кости ныли. Каждая царапина пульсировала. Каждое пятно на коже — как клеймо. Как напоминание... Внешний вид наверняка больше походил на то, что я жертва пьяного водителя наполненной фуры, а не ушастого насильника. Я вонзилась взглядом в белые стены, будто пыталась раствориться в них, исчезнуть, стать ничем. Я не хотела смотреть в его сторону, хотела, чтобы он исчез, чтоб сдох, провалился прямиком в ад. Когтистые лапы мягко опускаются на мою оголённую спину — и меня передёргивает от отвращения. Чем я заслужила это?… так мерзко… Мне противно его присутствие, противно от собственной плоти… противно… — Ты... я не хотел... не переживай, я всё исправлю... — бормочет этот ублюдок, так словно ему действительно жаль... Я не реагирую, не смотрю на него. Вот бы вцепиться ему в глотку, перекрыть её, голыми руками раздробить рёбра и сломать трахею, перемолоть его внутренности... Почему это происходит именно со мной?.. Он мыл меня. Сначала осторожно смочил тряпку тёплой водой, проводя по коже, как будто боялся прикоснуться слишком сильно. Вода, смешанная с кровью, стекала по ногам. Его движения были механическими, как будто он выполнял долг. Сначала плечи, затем руки, грудь, живот. Каждое прикосновение вызывало содрогание, как будто он водил по мне наждаком. Отвратительное ощущение скрежета внутри, будто стирали не грязь, а слои меня самой. Мне хотелось вгрызться ему в глотку, раздробить кости, выпотрошить его внутренности и раскрасить его мозгами плитку... Он тщательно промывал царапины, собирая ватой сукровицу. Потом — колени, бёдра. Он старался не задерживать руку, но я чувствовала каждый миллиметр. Каждую каплю, каждый вдох, каждую секунду, что длилась вечность. Он поднёс губку к бёдрам — и я вздрогнула. Боль, унижение, отвращение — всё смешалось. Хотелось закричать, хотелось умереть. Хотелось исчезнуть. Он поднёс ватку с перекисью к внутренней стороне бедра. Я услышала характерное шипение — и кожу обожгло. Я стиснула зубы. Он промывал снова и снова. Тихо. Сосредоточенно. И это было хуже, чем если бы он кричал, оправдывался, злился. Его молчание — как пытка. Когда он закончил, поднял меня, завернул в полотенце. Молча. Осторожно. Как будто я была стеклянной. Он отнёс меня в гостиную и уложил на диван. Диван в гостиной встретил меня прохладной мягкой обивкой. Мне даже не хочется знать, чем он занимается... мне плевать... Принёс аптечку. Я даже не обратила внимания, как и когда. Просто она была — и он с ней. Он аккуратно разложил инструменты на полотенце. Шприц. Игла. Нить. Спирт. Вата. Пинцет. Йод. Перекись. Пластыри. Бинты. И я — на этом фоне, как одна из его вещей. Одна из его задач. Один из его провалов. Он начал со спирта. Ватка — и прикосновение к порезу. Меня скрючило. Я едва не взвизгнула. Но не смогла. Горло не слушалось. Дальше — ещё один порез. Тот, что на боку. Потом плечо. Я чувствовала, как он обрабатывает край раны, как ткань содрогается от жжения, как воздух становится плотным. Потом он начал шить. Он не спросил. Просто вытер руки, достал иглу, протянул через неё нить. Смочил спиртом. Без анестезии. Просто — укол. Вход. Плоть прорезается. Выход. Узел. Следующий стежок. Я слышала, как скрипит нить в моей коже. Как будто я ткань. Как будто я не человек. Я смотрела в потолок, считала вздохи. Не думать. Не чувствовать. Только слушать. Слушать, как за каждым движением идёт ещё один укол. Один. Два. Пять. Семь. Потом он обработал их антисептиком, наложил повязку. Он работал тихо. Чуть ли не заботливо. И от этого было только хуже. Он дотронулся до моего лба. Словно хотел проверить жар. Или — попытался искупить вину.Потом он коснулся ниже. Я дёрнулась. Вскрик сорвался с языка. Он отдёрнул руку, но потом всё-таки снова опустился — и продолжил. Ватка. Спирт. Жжение. Он обрабатывал промежность. Молча. Как врач. Как маньяк. Как тот, кто хочет "исправить" то, что сам и разрушил.Потом — кровать. Тёплая. Застеленная. Но я лежала, как мёртвая. Потому что внутри всё уже умерло. Я чувствовала каждую деталь. Как он касался меня. Как промывал. Как обрабатывал. Я чувствовала, как ноги становятся ватными. Как под грудью застрял ком. Как под животом — ощущение рвущегося тела, до сих пор. Я всё помню. Я всё чувствую. Я не могу забыть. Глаза слипаются, но мозг работает, как обезумевший механизм. Выбрасывает картины. Миг за мигом. Крик. Звук рвущейся ткани. Давление. Боль. Запах. Всё всплывает вновь, как тухлое мясо в болоте. Я дрожу. Не от холода. От мерзости. От того, что я больше не знаю, где заканчиваюсь. Я не могу закрыть глаза. Там — он. Всегда он. В каждом углу. В каждом прикосновении воздуха. Я не хочу жить в этом теле. Оно больше не моё. Оно теперь его. Он забрал его. Осквернил. И теперь я заперта внутри. Он ушёл. Комната осталась. Тишина — как пепел. Я боюсь даже пошевелиться. Боюсь, что снова увижу его. Или что он вернётся. Или — хуже — увижу себя в зеркале. Моего мира больше нет. Он не просто разрушен. Он отменён. Я — не я. Я — пепел от человека. Куски сознания. Тень, запертая в теле, которое скользит сквозь время и пространство, но не живёт. И я знаю: завтра, если настанет — не станет лучше. Потому что внутри меня теперь пусто. Пусто и больно. И никакой водой это не смыть. Глаза слипаются, вымотанные нервы требуют уйти в забытьё... но мне не дают уснуть... Слышу тихий скрип двери, но его шаги, как всегда, беззвучны. Матрас за моей спиной прогибается под чужим весом, руки обвивают мою талию — и я вздрагиваю. Мягкая шерсть хвоста обвивает мои бёдра, я чувствую, как он прижимается ко мне... Ощущение, словно меня обволакивает что-то липкое, само воплощение той грязи, что я чувствую — и отсюда нет выхода... Он что-то шепчет мне, мягко целует мои плечи, поправляет одеяло... Его руки мягкие... когти не царапают и не врезаются в кожу... Эта пародия на заботу и раскаяние выворачивает меня наизнанку... но я слишком слаба, чтобы что-то сказать... слишком слаба, чтобы отреагировать... Веки окончательно слипаются, унося меня в пустоту...