На вкус как ржавчина

Pov Т/и Утро... Мои глаза с трудом распахиваются, опухшие веки кажутся такими тяжёлыми, тело словно ватное и не слушается. При попытке движения ощущается слабая, тупая боль. Ломит кости, ноет плечо и буквально болит весь низ... Словно вчера меня пырнули ножом в пах. Почему-то мысли об этом кажутся такими далёкими, такими сюрреалистическими, словно я вовсе не я, словно моя душа наблюдает со стороны на пустую обмякшую оболочку. Я будто вновь, как сквозь воду, слышу собственный крик, слёзы, но я не чувствую боль — внутри пусто... тихо... глухо... Где-то из кухни слышится шум стекающей в раковину воды, треск кипящего масла, слабый аромат чего-то съедобного, но голода нет. Даже наоборот — меня тошнит от запаха. В мутном поле зрения вижу руку и невольно вздрагиваю — это моя собственная рука. Посинения на запястьях, пальцы дрожат, хотя я их почти не чувствую. Мои веки вновь закрываются, слышу гул собственной крови в ушах — он чем-то напоминает звуки моря... моря... В смутно мыслящем разуме всплывают картины семейного отпуска. Мама, сидящая на песке и опустившая ноги в воду, улыбается мне. Солнце светит слишком ярко и слепит глаза. Помню, как это раздражало, и приходилось щуриться, а мама лишь смеялась и, надевая солнцезащитные очки, щёлкала мне по носу: — Не хмурься, а то морщины появятся. Ласково отдавалось воспоминание столь родного голоса. Потом — вода. Прохладная, всеобъемлющая. Где-то слышу хохот детей, шум волн, вопли надоедливых чаек, которые спиздили у меня бутерброд. Потом — её руки. Такие нежные, такие любящие. Мама берёт меня за плечи, идя в воду следом, и бормочет что-то про холод. Ей вечно холодно... Бабуля как-то упоминала, что в детстве я боялась воды... но... её руки... ах, эти руки... с ними ничего не страшно... Мама... Когда в последний раз я говорила ей, как сильно я её люблю? Интересно, как она? Наверное, ищет меня. Возможно, плачет... Я вспоминаю её объятия, любимые — в них было так тепло и умиротворённо. Казалось, весь мир может подождать: лишь её руки, стук близкого сердца как убаюкивающий метроном, тёплое дыхание на макушке... Если я вернусь, она споёт мне колыбельную, как маленькой?.. Хотелось бы... Наверно, папа рвёт и мечет в моих поисках... А как же дедуля с бабушкой? Надеюсь, потрясение о моей пропаже не заставило их прекрасные сердца остановиться... Я чувствую запах бабушкиной выпечки и замираю. На автомате вдыхаю полную грудь, молясь, чтобы он не исчезал, чтобы не бросал в этой пучине собственной беспомощности. Но эта родная нотка быстро исчезает, оставляя тошнотворный запах обычной еды, доносящийся сквозь закрытую дверь... Не хочу открывать глаза. Как маленькая. Может, если я закрою глаза и замру, то все монстры исчезнут?.. В витающий поток воспоминаний врывается новая мысль: сколько я вообще дней здесь нахожусь? Где-то три... Значит, вряд ли кто-то забил тревогу. Блудная Т/и всегда могла исчезнуть с радаров на недельку, а то и на вторую — в запой или ещё куда... Хотелось бы верить, что меня ищут. Что кто-то сейчас придёт и унесёт меня отсюда. Но так не бывает... В реальность меня возвращает внезапное открытие двери — и я вскакиваю, широко открыв глаза... Почему такой тихий звук заставил меня так бурно отреагировать? Почему в мозг словно ударил сигнал "Опасность!"?.. Рыжий... Рыжий ублюдок. С подносом в руках. С его появлением воспоминания о былой жизни быстро затухают. Я снова отчётливо ощущаю металл ошейника — так, словно он весил около тонны и грозился переломить ключицы или трахею... Стоны Лоуренса... выпотрошенные кишки... Его член у меня во рту... Липкая сперма внутри... Внутри... ВНУТРИ! Почему только сейчас я осознала этот, сука, очевидный момент?.. Я ведь не забеременею, да?.. Нет, нет, нет, ни в коем случае! Рен улыбается, но... не так, как обычно. Надеюсь, он не злится. Я не переживу этот ад повторно. Но нет — он явно не зол. Слишком расслаблен даже для тени раздражения. И этот факт почему-то принёс мне немыслимое облегчение, хотя мне всё ещё противно даже видеть его, не то что слышать... Он говорит со мной, но я не отвечаю... Еда пахнет вкусно, но это не заставляет аппетит проснуться. Скорее наоборот — желудок протестует, желая отлавливаться от работы по переработке пищи. Его когтистая лапа протягивает милый пакет. Мику? Почему он смущён? Почему этот ублюдок смущён сейчас, но не смущался, пока разрывал меня на части?! Не важно... у меня нет сил даже злиться. Мои руки принимают пакет... Страшно. Не знаю, что там, но мой разум уже рисует что-то омерзительное и опасное. Но нет — это всего лишь одежда... Увидев содержимое, я наконец вспомнила, что под простынёй моё тело абсолютно голое... Стало так противно. Больше не хочу видеть себя без одежды. Липкое, мерзкое чувство неправильности. Он выжидает, и в какой-то момент меня словно пронзает. Такой короткий миг — но этого достаточно, чтобы в животе кольнул страх... злится... В горле образовался ком, который я с усилием сглатываю, выдавливая тихое: — Спасибо... Голос хриплый, придушенный, пустой, совершенно не мой. В комнате вновь становится немного менее напряжённо, хотя, когда он просто движется хвостом, в глазах всплывает картинка, как он набрасывается, расцарапывает когтями лицо и перегрызает мне сонную артерию... Почему я думаю об этом? Когда ушастая фигура скрывается за пределами помещения, на душе становится — нет, не легче — просто пусто. Страх, отвращение, стыд уступают место всепоглощающей меланхоличной пустоте. Не стоит терять время. Встаю из постели, но, откидывая одеяло, замечаю кровь... Я оставила кровавое пятно на белоснежном постельном... Что если он накажет меня за это? Что если снова будет больно? Что если он разозлится? Нужно спрятать. Руки задрожали немного сильнее, и я, не зная, что делать, просто накрываю это место простынёй, вытираю себя полотенцем из шкафа и заталкиваю его под кровать. И на секунду вообще забываю, что изначально должна была сделать. Точно — одежда. Наспех натягиваю то, что мне дали. Трусы создают трение на раненой плоти, давая дискомфорт, но сейчас это не столько важно... Важно лишь то, что я снова одета... Моё тело вновь скрыто, вновь хоть чем-то защищено. Дверь тихо скрипнула — и меня снова передёрнуло... Так странно. В какой момент звуки стали такими громкими?.. Такими пугающими? Он просто пялится, и от этого взгляда в горле появляется ком. Я сжимаюсь, стараясь стать как можно меньше — чем угодно, лишь бы не быть собой, лишь бы он не смотрел на меня так, лишь бы не быть в этом омерзительном, осквернённом теле. Внезапно чувствую руку — и это заставляет меня отпрянуть... Блядь, блядь, блядь... Я жмурюсь, ожидая удара, но его не последовало. Как и новых обжигающих и ранящих прикосновений. Только одеяло ложится на мои плечи — тёплое, защищающее, но не залечивающее и не стирающее ужас реальности. Я послушно сажусь на кровать. Пятно! Я поспешно скрываю его одеялом, молясь, что он не заметит. И он действительно не заметил. Поднос на коленках отдаётся теплом приготовленной пищи... Не хочу есть. Тошнит. Но его чёртов взгляд... Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. Вилка дрожит в руке, но я кладу первый кусок в рот... Это вкусно, но кусок в горло не лезет. Хана всё ещё наблюдает. Мне не нужно поднимать глаз, чтобы чувствовать этот липкий взгляд. Лисий хвост тихо барабанит по матрасу. Он выглядит таким... виноватым? Почему? Разве так ведут себя убийцы и насильники? Почему он... такой? Зачем делает это?.. Зачем запутывает меня ещё больше?.. Эта забота не приносит тепла — только облегчение. Если сейчас он заботится — значит, я делаю всё правильно. Значит, пока я могу быть в мнимой безопасности. Рен убирает прядь моих волос. В совокупности с едой во рту это вызывает рвотный рефлекс, который быстро подавляется. Я вижу, как он хочет обнять... Прошу... просто не прикасайся ко мне... Он наклоняется, пытаясь заглянуть в моё лицо, и его голос звучит так виновато и пристыжённо... — Т/и, как ты себя чувствуешь? В ответ я мычу что-то из разряда "нормально", хотя мы оба прекрасно осознаём, что ничего нормального для нас не существует. В какой-то момент он вдыхает носом воздух, и его лицо становится ещё более обеспокоенным. Неужели почувствовал запах крови? Быть не может... Я с трудом съедаю половину пищи. Рыжий сначала хотел поднажать, шикнуть, чтобы я съела всё, что лежит на этой ёбаной тарелке, но достаточно быстро перешёл в понимающую мягкую улыбку. Он забрал поднос и ненадолго покинул меня. Я откидываюсь назад, перекатываюсь на бок и сворачиваюсь клубочком. Теперь, в добавок ко всему, меня ещё и тошнит. Вернувшись, этот уёбок замирает. Я недостаточно хорошо спрятала полотенце. Он наклоняется, поднимая тряпку с пола, и строго качает головой, но быстро меняет выражение лица на удивлённое, заметив кровь. Становится страшно, во рту пересыхает... Я действительно боюсь его реакции... Мне будет больно, если это его разозлит. Но нет. Его золотые глаза внезапно вспыхивают растерянным беспокойством — смесью вины и стыда. И я почти чувствую это в воздухе. — Откуда? Разошлись швы? Или... На минуту Хана замолчал, потом его голос становится тише: — Ох, Т/и... я... я всё исправлю... Опять эта фраза. Опять этот тон. Почему это его волнует? Почему он не кричит на меня? Рыжий внезапно обнимает моё ослабленное тело, и меня передёргивает с тихим писком. Это заставляет его замереть, борясь между тем, чтобы отпрыгнуть от меня как дикий кот, или вновь сжать в своих когтистых лапах. Его лоб упирается в мой, он закрывает глаза, и когда шепчет — его дыхание теплом отдаётся на моих губах. — Прости меня... я всё исправлю... я починю... Почему сейчас он... такой? Почему? Почему?! Почему?! Мерзко! Мне мерзко! Мне страшно!