Pov Рен
Завидев кровь, шерсть на загривке у меня встала дыбом, будто сама природа подсказала — что-то идёт не так. Красное пятно на белоснежной ткани бросалось в глаза, словно кричало о её слабости, о её боли. Плевать на испорченную простынь, я прекрасно знаю десятки способов, как вывести кровь даже с самой светлой ткани, даже с той, что кажется безнадёжно испорченной. Это неважно. Но её лицо… побелевшее, будто высеченное из камня, дрожащее от страха, губы, судорожно складывающиеся в оправдания, — вот это врезается в меня куда глубже любого пятна. Это одновременно заставляет неприятное тепло разливаться внизу живота и вызывает злость. И я не могу понять — то ли на неё, то ли на себя. Я приобнимаю её, движение выходит каким-то осторожным, неуверенным. Уши сами поджимаются к голове, выдавая мои смешанные чувства, и мне это не нравится. С каких пор мои руки стали такими слабонервными, такими нерешительными? С каких пор я позволял себе сомневаться в простых действиях? Это не имеет значения. Нужно сосредоточиться. Стоит лишь снять испорченную простынь и постелить новую. Так будет правильно. И ещё… провести осмотр. Да, она будет против, я уверен, что ей это не понравится, но у меня нет выбора. Это необходимо для её же блага. Я обязан убедиться, что всё под контролем. Стянув с матраса ткань, я аккуратно свернул её, бросил в сторону и открыл шкаф. Внутри — аккуратно сложенные стопки белья. Пальцы сами выбирают пастельно-голубое постельное, такое чистое, свежее, будто оно никогда не знало ни боли, ни грязи. Мои движения становятся дотошными, я расправляю каждый угол, приглаживаю складки. Может быть, может быть, это хотя бы немного изменит её взгляд? Может, она увидит, что я забочусь? Закончив, я подталкиваю Т/и, мягко намекая, что ей следует прилечь. Иду в гостиную, достаю аптечку. Возвращаюсь, сажусь рядом. Моя ладонь ложится на её ногу — осторожно, почти ласково, — и я чувствую, как она дёргается под моим прикосновением. Её губы кривятся в странной, болезненной гримасе — смесь усталости, безысходности и отвращения. А в глазах — пустота, выжженная пустота. Я улыбаюсь. Думаю, сейчас ей нужна нежность. Он… Он наверно не был бы столь мягким. Но ведь и Он проявлял заботу, если я был на грани. Да, и у Него были такие моменты. Я глажу её ногу, стараясь не задеть когтями, даю себе минуту, чтобы подобрать слова, и тихо произношу:
— Т/и, мне придётся тебя осмотреть. Ты истекаешь кровью. Конечно… может, это просто… эм… цикл? Он ведь так происходит, да?
Точно. Почему я забыл об этой детали? Мне стоит почитать об этом. Но если это не цикл, а рана, то её нужно прижечь… Мои пальцы осторожно забираются к подолу её платья, и внезапно она начинает сопротивляться. Чёрт. Зубы сами собой сжимаются, скрипят от нарастающего раздражения. Но нет… я должен. Стоит проявить терпение.
— Т/и, это для твоего же блага. Мне лишь нужно убедиться, что это не смертельно.
Но она не слушает. Её нога резко ударяет меня в живот, и в этот миг я всё же теряю терпение. Чёртова упрямица. Бесит. Я вынимаю из кармана пульт от ошейника, медленно, нарочито машу им в руке. Моё лицо сохраняет отстранённость, холодное выражение, но внутри я знаю — она должна слушаться.
— Если ты продолжишь, то я воспользуюсь ошейником, сука.
Её лицо бледнеет ещё больше, губы трясутся, но она замирает. Наконец, покорно позволяет мне стянуть с неё бельё и осторожно раздвинуть колени. Её бёдра дрожат, подрагивают мелкой дрожью, словно натянутая струна. Лицо перекошено болью, она кусает губы до крови, чтобы сдержать крик, но всё же тихо всхлипывает. Только этого сейчас не хватало. Слёзы. Её слёзы. Какими бы возбуждающими они ни были в другое время — сейчас не время. Моя ладонь ложится ей на бедро, чуть поглаживает кожу, но это лишь вызывает новые рыдания.
— Тссс… я только посмотрю. Это всего лишь осмотр.
Мой взгляд вновь скользит ниже. Источник крови найден. Небольшой разрыв, в самом низу. Нужно обработать. Я бережно обрабатываю рану, наношу мазь, стараюсь действовать быстро, но аккуратно. Однако этого недостаточно. Слишком мало. Без предупреждения я вставляю в неё пальцы, ощупываю израненные стенки влагалища. Она вскрикивает, дёргается, пытается вырваться. Но я лишь низко рычу в ответ, предупреждающе, жёстко:
— Ошейник, Т/и. Ошейник.
Девушка вновь срывается на всхлипы, почти шепча сквозь рыдания:
— Пожалуйста… п… перестань… не трогай меня…
Дура. Разве она не понимает? Это для её же блага. Пусть немного потерпит, зато потом станет легче. Я проверяю всё тщательно. Внутри — ничего серьёзного. Всё припухшее, воспалённое, но, похоже, это лишь остатки крови и спермы. Я вынимаю пальцы, чмокаю её в макушку — жест, больше привычный, чем осознанный. Укрываю её пледом и, не попрощавшись, встаю. Выхожу к себе. Ближе к вечеру я всё же решаю: ей стоит развеяться. Пусть потихоньку привыкает к своей новой жизни.
Pov Т/и
Так отвратительно… так грязно… Внутри всё будто вывернуло наизнанку, каждая мысль отдаётся мерзким эхом, словно я сама себе твержу одну и ту же гнилую правду. Может, было бы лучше, если бы в тот день он просто задушил меня? Если бы всё закончилось мгновенно, одним рывком его когтей, одним перекрытым дыханием? Нет. Нет… не стоит об этом думать. Я не имею права. Мои родные ждут меня. Они наверняка уже начали беспокоиться. Они должны искать меня… должны. Ещё немного — и, возможно, начнут. А может, уже начали? Но найдут ли они? Я где? Как далеко от дома? Я даже не знаю… может, я и вовсе в другой стране. Эта мысль, липкая, безжалостная, наваливается на меня, и в горле становится тесно, словно его руки вновь сомкнулись на моём горле. Рыжий снова пришёл. Его шаги узнаются сразу — тяжёлые, уверенные, будто он хозяин этого мира. И куда-то позвал. Снова. Ну а я… я просто подчинилась. Как будто у меня был выбор. Идти было сложно: каждая мышца отзывалась болью, внутри всё ломило, а желания что-либо делать не было совсем. То, что я вообще поднялась с постели — уже маленький подвиг, героизм на грани. Ноги казались свинцовыми, тело — чужим, и каждое движение отзывалось в голове резким звоном. Я плетусь к дивану, медленно, будто меня держат невидимые цепи. Пытаюсь сесть, но тут же вскакиваю от резкой боли, будто во всё тело вонзили иглы. Парень смотрит на меня с лёгким недоумением, хлопает глазами — как будто не понимает, что со мной происходит, будто ему чужда сама идея, что я могу чувствовать боль. Но в итоге он всё равно добивается своего — заставляет лечь, аккуратно опуская мою голову себе на колени. Меня тошнит от его присутствия. Сам запах его кожи, тепло его тела, ощущение, что я нахожусь прямо у него на руках — всё это вызывает во мне омерзение. Но я не подаю виду. Я слишком хорошо знаю: любое проявление отвращения может обернуться против меня. Рен запускает что-то на телевизоре. Щёлчок пульта, мелькание кадров… и мои зрачки непроизвольно расширяются от шока. На экране — знакомое место. «Мастерская»… В кадре — неизвестная мне девушка. Её глаза горят отчаянием. Рядом с ней — какой-то полный мужчина в зелёной рубашке. Кажется, именно её Хана носил в прошлый раз. Секунда — и картинка меняется: в кадре всплывает молоток и дрель. Девушка начинает ёрзать, дёргается, умоляет, кричит о помощи. От её криков по моей спине пробегает паническая дрожь, мышцы сводит судорогой. Чем дальше — тем хуже. Незнакомец в балаклаве, в рубашке рыжего, спокойно и методично вгоняет дрель прямо в её пятку. Жужжание инструмента заполняет комнату. Звук мерзкий, вязкий, будто сверлят не только её кость, но и мой мозг. Жужжание перемежается с чавкающим треском — и мне кажется, что меня вывернет прямо здесь, у него на коленях. Громкий крик девушки почти заглушает эти звуки, но не до конца — они всё равно прорываются, проникают в уши, в мозг, в нутро. Я скручиваюсь, зажмуриваюсь, будто от этого могу исчезнуть, раствориться, перестать быть. Над моей головой звучит голос. Его голос.
— Хэй, ну же, смотри. Сейчас будет самое интересное.
Судя по стальным ноткам в интонации, он не примет отказ. Даже если я бы закричала, даже если бы умоляла закрыть — он бы всё равно заставил. Я с трудом приоткрываю глаза, через силу, через тошноту. Вверх. Рыжий ест. На вилке что-то склизкое, блестящее… сырые куриные сердечки. Отвратительно. Мерзко. Как вообще можно есть, глядя на ЭТО? У меня не было выбора. Приходилось досматривать. Я пыталась отвлечься — смотрела то сквозь экран, будто взгляд может проходить насквозь, то на безликие узоры обоев, то пыталась уйти в собственные мысли. Но это было сложно. Сложно… пиздецки сложно. Когда запись обрывается, тишину заполняет лишь стук моего сердца — такой громкий, будто его слышит и он — и моё прерывистое, громкое дыхание. Этот ублюдок снисходительно похлопывает меня по плечу, как будто это был просто фильм, обычное развлечение. Так проходили будни. День за днём. Иногда он выходил из себя, и тогда я падала на пол, корчась в конвульсиях от разрядов тока, не в силах даже закричать. Иногда он проявлял эту тревожную, извращённую заботу. Словно издевался — то ток, то прикосновения, то еда, то ласка. Кнут и пряник, бесконечный цикл.А потом… я обнаружила, что в этом месяце у меня не было месячных.
Боже. Только не это. Не сейчас.