Часть 3. Те мальчики

      Колину снилось, что над бескрайней равниной пампы ветер гонит грозовые тучи. Черное небо мерцало вспышками, и гром накатывал резким стрекотом все громче и громче. Дядя Ларри и Петал, почему-то голые до пояса, в костюмах индейцев и с широкополыми шляпами на головах, скакали на лошадях по влажному полю. Струи дождя барабанили по их спинам и плечам, копыта лошадей разбрасывали землю.       — Подросткам нужна свобода! — кричал дядя Ларри, размахивая чем-то похожим одновременно и на лассо, и на угря, пойманного за хвост. — Только свобода и ничего кроме свободы!       Гроза ревела и швырялась молниями. Пахло горьким дымом. Даже во сне Колин решил, что это все уже чересчур — эпатаж дяди Ларри явно перешел все границы. И с какой стати он резвится на пару с Петалом, который вроде как должен сдерживать порывы этого большого ребенка? Стоило так подумать, и сон рассыпался.       Вместо черного неба над головой оказался белый потолок с потемневшими от времени деревянными балками, вместо просторов пампы — стены, освещенные розовым светом еще горящего ночника. Дядя Ларри и Петал исчезли, но запах дыма, стрекот грома и вспышки — нет. Только теперь стало ясно: это не гроза, а стрельба!       Колин вскочил с постели, подбежал к окну, с замирающим сердцем осторожно выглянул на улицу: там, на фоне еще ночного неба били с земли вверх яркие разноцветные фонтаны — фейерверки, распускаясь причудливыми цветами, словно новые созвездия.       Источник салюта находился где-то в тени сада, оттуда же раздавались веселые крики, смех и новые громкие хлопки, похожие на треск гигантского лопающегося попкорна. Завороженный зрелищем, еще толком не проснувшийся, Колин выбрался через окно на террасу. Где-то рядом грохнула дверь и в двух шагах появился дядя Ларри — всклокоченный, испуганный, в том самом пестром халате, поверх пижамы.       — ¿Qué pasa? — крикнул он, растерянно оглядываясь. Потом заметил источник шума, приложил ладонь ко лбу, будто всматриваясь вдаль, и вдруг разразился длинным и витиеватым воплем на испанском, в котором Колин уловил только повторяющиеся слова «puta madre» и «parasitos».       Как ни здорово было смотреть на фейерверк, но тот быстро закончился. Стрельба стихла, и было слышно только как со всех сторон неистово заливаются лаем соседские собаки. Из темноты показалась могучая фигура Петала, который тащил за шкирку тех самых мальчишек, что паясничали и смеялись над Колином у ворот поместья.       — Что там стряслось? — спросил дядя Ларри.       — Шалость, — ответил Петал, придерживая ребят за рубахи.       — Они в порядке?       — Они в порядке. — Петал, в отличие от дяди Ларри, был спокоен. Его ночное облачение состояло из шелковой синей пижамы, которая сидела на нем туго, будто целлофановая обертка на колбасе, и забавного колпака — Колин видел такие только на картинках, изображающих старых помещиков. — Пожара нет, и ребята не поранились. Они пускали шутихи, которые остались в сарае с Нового года.       Оба «parasitos», с перепачканными сажей руками, явно довольные произведенным эффектом, странно дергались в руках Петала, но не вырывались, а как догадался Колин, плясали какой-то дикий танец: хлопали в ладоши, кривлялись и напевали веселую песенку.       — ¿Estáis tú ambos locos? ¡Cañonazos por la noche! — крикнул им дядя Ларри, сердясь еще больше. — Вы могли поджечь что-нибудь! Перебудили соседей! Солнце не взошло, а вы подняли такой шум. Сами могли запросто остаться без пальцев, cretinos!       В ответ на это мальчишки перестали плясать и, состроив виноватые рожицы, затараторили быстро и непонятно, повторяя на разные лады: «fuegos de bienvenida».       — Сейчас? — нахмурился дядя Ларри и драматично запахнул полы своего халата. — Ночью? Никого не предупредив? Ерунда!       Он зажмурился, помолчал немного, будто считая про себя, чтобы успокоиться. Потом обратился к своему помощнику голосом, дрожащим, как натянутая струна:       — Петал, будь добр, объясни этим чертятам правила проживания в приличных домах! У меня кончились аргументы, я иду спать.       Он развернулся, мимоходом похлопал племянника по плечу и исчез за дверью.       Петал отпустил ребят. Тот, что пониже, с торчащим на голове ежиком черных волос, хотел было удрать, но его вернули на место коротким свистом и щелчком пальцев — Петал явно научил мальчишек понимать его без слов. А длинноволосый убегать и не собирался, он стоял, сунув руки в карманы широких штанов и, лукаво улыбаясь, мерил Колина немного нахальным, но заинтересованным взглядом. Сцена не предполагала никакого общения, но Колин решил, что во взгляде длинноволосого явно был какой-то вызов.       — Buenas noches, — хмыкнул тот, когда широкая рука Петала легла ему на затылок, и все трое пошли куда-то вдоль террасы. Только белые рубашки мальчиков маячили в темноте и слышались робкий смех и шлепанье тапочек по каменной дорожке.       Колин хотел забраться через окно обратно в спальню и снова лечь спать, но стало вдруг любопытно, куда эти трое пошли и зачем. И как Петал станет объяснять ребятам правила? Кое-какие мысли об этом у Колина, конечно же, были, но он решил, что у него просто разыгралось воображение. На миг ему почудилось, что под «объяснить правила» дядя Ларри имел в виду не что иное, как хорошую взбучку, но это представлялось маловероятным. Не верилось, что Петал повел сорванцов на порку. Тем не менее, словно привязанный за веревочку, Колин, стараясь ступать тихо и держась темноты, пошел следом — мимо широкого окна холла, мимо бассейна, мимо столовой, за угол дома, где дверь была поуже и окна поменьше.       Прятаться не пришлось: на террасе было темно, а внутри горели лампы, освещая большое помещение — не то кухню, не то просторную кладовку. Петал взял с одной из полок что-то вроде мухобойки: штуку с гибким и широким куском кожи на длинной ручке, и все сомнения, для чего она была нужна, сразу испарились — он несколько раз звонко хлопнул ею себе по ладони, закатал рукава пижамы, обнажив мускулистые руки, и кивнул в сторону деревянного стола, наполовину заставленного горшками и кострюлями.       Судя по всему, время для представлений закончилось — muchachos стояли у дальней стены притихшие, но явно не слишком напуганные: пихали друг дружку локтями, робко посмеивались и даже бросили в сторону Петала пару коротких реплик, которые Колин не разобрал.       — Хорхе? — позвал африканец, делая приглашающий жест.       Длинноволосый (теперь Колин понял, как кого из них зовут) хмыкнул еще раз, тряхнул головой, откидывая со лба длинную прядь, и отлепился от стены.       Процедура, видимо, была ему знакома. Он подошел, развязывая на ходу узел на брюках, дал штанам и трусам упасть с бедер на щиколотки и лег грудью на стол, устроив подбородок на скрещенных руках. Петал задрал ему на плечи мятую рубаху, и Колин заметил, что задница у мальчишки была такой же смуглой, как и узкая спина.       Подсматривать было, конечно, неприлично, но подобные сцены, которым Колин не раз бывал уже свидетелем и дома, когда отец или тетя Пруденс наказывали кого-нибудь из младших братьев и сестер, и в школе, где телесные наказания тоже были в ходу, всегда вызывали в нем смесь любопытства и жалости. И любопытство всегда побеждало.       Петал положил Хорхе ладонь на поясницу, прицелился поперек выставленных ягодиц и шлепнул. Не слишком сильно, но достаточно звонко, чтобы Колин вздрогнул, представляя, что при этом почувствовал лежащий паренек. Тот, к слову, даже не дернулся, только зашипел сквозь зубы: «Uno» — и снова тряхнул копной волос.       «Dos» и «tres» были уже явно ощутимей — Хорхе вильнул задом и поднялся на цыпочки, отчего попа стала только сильнее возвышаться над столом. «Cuatro» и «cinco» заставили его глухо замычать, а после шестого удара он дернулся, явно стараясь сползти вниз, но Петал лишь крепче придавил его к столешнице, продолжая порку. Седьмой и восьмой удары впечатались в тело глухо и явно сильнее — даже стол, на котором мальчишка лежал животом, скрипнув, слегка сместился. На слове «diez» наказание закончилось. Задница у Хорхе приобрела бледно-малиновый оттенок, но Петал явно не слишком усердствовал — по меркам самого Колина последствия были весьма умеренными, трость школьного воспитателя оставляла на теле следы куда живописнее. Да и отец, который предпочитал ротангу ремень, не удовлетворился бы такой работой: после его порки зад всегда приобретал свекольный цвет.       Мальчишка поднялся, натянул штаны, потер задницу, демонстративно охая и вздыхая, и освободил место своему товарищу. Тот улегся так же, только руки не подложил под голову, а вцепился пальцами в край стола. Свои десять шлепков он получил, поскуливая и извиваясь как червяк, после каждого удара оборачиваясь и обжигая Петала суровым взглядом. Но тот лупил, не обращая внимание на протесты, поднимая «хлопушку», словно желая проверить ее на гибкость, и опуская карающую руку легко и размеренно, прописав в итоге те же десять ударов и с той же силой, что и приятелю. Свои удары Филипе не считал, в отличие от Хорхе, а только скулил и пыхтел.       После порки он еще долго крутился, не торопясь одеваться и стараясь рассмотреть свой зад, трогая его ладонями и возмущаясь. Тело у него, как решил Колин, было менее загорелым и более мягким — даже на животе ниже пупка отпечатался след от края стола.       Наконец, когда «разговор о правилах проживания» был закончен, и Петал убрал инструмент внушения на место, оба сорванца перевели дух и оправились. Они явно намеревались снова выскочить на улицу (Колин даже запаниковал, куда спрятаться, чтобы не выдать своего присутствия), однако Петал окриком остановил их и кивнул в сторону двери, которая вела из кухни куда-то внутрь дома. Те с понурым видом направились туда, но дверь открылась раньше, и в проеме появилась кухарка — синьора Мария.       Она была в необъятных размеров ночной рубашке, пышной, как свадебный торт, с чепцом на голове, босая и в накинутом на плечи платке.       — ¿De nuovo, eh? — улыбнулась она, оглядев кухню, Петала и мальчиков. — Los banditos!       Петал заговорил с ней, явно извиняясь за шум и за ребят.       — Nada, nada, — махнула Мария рукой. Она ловко сцапала за ухо Хорхе и, притянув к себе упирающегося бандита, чмокнула его в щеку. Потом поймала за рукав еще шипящего после порки Филипе и прижала на миг к своей пышной груди.       Мальчики смылись. Петал сел за стол на маленькую табуретку, умостившись на ней, как цирковой медведь на детском велосипеде. Мария поставила на плиту медный чайник. Колин потоптался немного под окном, пытаясь вспомнить, в какую сторону ему возвращаться к себе, но тут его окликнули из кухни:       — Маса Колин? — позвал Петал, не оборачиваясь. — Не спится?       Деваться было некуда. Колин робко шагнул на свет.       — Заходи! Выпей с нами чая. У Марии наверняка найдется для нас что-нибудь вкусненькое.       Табуретка под ним жалобно скрипнула, он повернулся к двери и развел руки в стороны: — Что поделать — fuegos de bienvenida! Ты учил испанский? — спросил он у смущенного Колина.       — Совсем немного, — ответил тот, заливаясь краской стыда.       — Не беда, научишься. Отличный язык! Красивый и простой.       — Спасибо, — промямлил Колин. — Я все-таки пойду, наверное, спать… — и позорно выбежал на улицу, не оборачиваясь, как ребенок, пойманный за чем-то неприличным.       Только уже в своей комнате, забившись под одеяло и отдышавшись, он вдруг понял, что fuegos de bienvenida — тот самый салют, за который мальчики получили порку — был в его честь.