Часть 6. Шелковые мальчики

      Небо с самого утра затянуло тучами. Солнце спряталось, тени исчезли, но жара все равно сохранилась, и после зарядки, которую Колин делал больше по привычке, вбитой еще дома, чем по необходимости, пришлось снова принимать душ.       Проснулся он рано, с тревожным чувством в груди — немного боязливым и волнительным предвкушением — и, валяясь под одеялом, а потом делая гимнастику, долго не мог понять его причину, что такого должно было произойти и почему. Наконец вспомнил: мальчишек Фернандесов ждала порка. Опять. И тут же по спине пробежал холодок от стыда и возбуждения. И сердце забилось чаще. И Колин лихорадочно стал искать какую-нибудь причину, чтобы увидеть предстоящее наказание хотя бы одним глазком.       Здравый смысл, воспитание, правила приличия — все твердило ему, что смотреть на такое не надо, что это недостойно и неправильно, что нельзя идти на поводу у любопытства и похоти. Но все эти доводы было очень удобно проигнорировать — здесь, вдали от дома и дурацких правил. В конце концов, что случится плохого, если он будто случайно снова станет свидетелем подобной сцены? И разве он напрашивается в зрители? Вовсе нет! Разве он не сочувствует искренне чужой боли и чужому страданию? Сочувствует! А раз так, ведь можно и поглядеть… Конечно, это была сделка с совестью, но Колин решил, что не такая уж и большая. Как любил говорить отец: «Мораль — это важничанье человека перед природой». А кто Колин такой, чтобы задирать нос перед самой природой?       Так что он решил поспешить, чтобы не пропустить ничего из того, что так назойливо щекотало нервы.       Завтрак (тосты, яйца всмятку, апельсиновый сок) сеньорита Мария подала ему в спальню — столовая пустовала. В доме после вчерашней суматохи царила напряженная тишина: не было слышно ни ворчания и театральных реплик дяди Ларри, ни грозных окриков Петала, ни какого бы то ни было присутствия вредных подростков. Шестое чувство подсказывало Колину, что такое затишье не предвещало ребятам ничего хорошего.       Быстро покончив с едой, Колин вышел на улицу. На террасе никого не было, в саду, казалось, тоже. Он направился, крадучись, в сторону кухни, где Хорхе и Фелипе получали порку прошлый раз, и напрасно — и там было пусто. Колин уже едва не расстроился от того, что все проспал, когда услышал голоса откуда-то из дальнего угла поместья. Кажется там, где недавно muchachos со смехом хвастались перед ним своими задами, на которых внушение не оставило никаких следов, теперь готовилась драма. Звучали нервный тенор дяди Ларри и бас Петала.       Колин прибавил шаг, почти на бегу придумывая оправдание — можно было взять у дяди Ларри разрешение воспользоваться его библиотекой или попросить Петала отвезти его в город, чтобы позвонить домой. Но все это не потребовалось, его появление никого не удивило.       — Маса Колин! — улыбнулся ему здоровяк негр. — Доброе утро!       — Ты вовремя, — кивнул дядя. — Как раз к началу.       Мальчишки сидели на одной из скамеек — тех самых, которые спрятались под широкими кронами деревьев в укромном уголке сада. Вид у ребят был недовольный, мрачный, не выспавшийся. Хорхе скрестил руки на груди и, задрав нос, всеми силами демонстрировал брезгливое равнодушие к происходящему. Фелипе с трудом удавалось сохранять присутствие духа: он теребил пуговицы на рубашке, беспокойно поглядывал на стоящее чуть поодаль ведро с мокрыми длинными прутьями и на всех собравшихся и выводил пальцами босых ног кривые узоры на земле. Особенно он занервничал, когда Петал стал выкладывать на соседнюю лавку содержимое своих карманов — несколько мотков толстой бечевки, пакет медицинских салфеток и пузырек с антисептиком.       — Прискорбно! — начал речь дядя Ларри. — Весьма прискорбно, что вы не понимаете по-хорошему, и нам снова приходится принимать крайние меры! — Слова давались ему тяжело, он несколько раз облизал сухие губы и трагично откинул прядь волос со лба. — И все же, как говорили древние: dura lex, sed lex! Водка с мескалином — это точно не тот напиток, который стоит пробовать в вашем возрасте. А за хулиганство и проникновение на чужую собственность и в моей стране подростков ждала бы суровая порка. Как жаль, что все уговоры на вас не действуют, но раз так… раз так… — он замялся и нервно закусил губу.       — Думаю, слов достаточно, — Петал успокаивающе похлопал дядю Ларри по плечу. — Приступим к делу. Неприятную работу надо заканчивать быстро.       Он достал из ведра несколько мокрых прутьев, взмахнул ими, стряхивая капельки воды, и с толстых концов стянул их вместе липкой лентой. Получившийся веник он вручил дяде Ларри, и Колин подумал, что «неприятную работу» он доверит ему, но тот держал орудие наказания как букет ядовитых цветов — отвернувшись и на вытянутой руке.       — Кто первый, шалопаи? — спросил Петал у мальчиков, подворачивая рукава рубашки.       Хорхе обернулся к брату и толкнул того локтем. Фелипе, шумно втянув носом воздух, вдруг сполз со скамейки и опустился на колени.       — Lo siento, — фальшиво заныл он. — ¡Por favor! Мы больше так не делать…       Дядя Ларри, чье лицо до сей поры выражало муку и сомнения, хмыкнул:       — Не верю! Надеюсь, мальчики, вы не считаете меня идиотом, которого можно разжалобить банальным представлением. Я видел их достаточно!       — Может быть, хотя бы не розги? — предложил Фелипе, поднимаясь на ноги.       — Боюсь, мне даны на этот счет очень подробные инструкции, дорогой, — отчеканил дядя Ларри. — Я и так долго потакал вам!       И, словно в подтверждение своей решимости, он взмахнул пучком прутьев, но до того неловко, что оба брата только усмехнулись.       Разговоры кончились. Хорхе — а первым под розги собрался лечь он — встал и принялся с решительным видом расстегивать штаны. Фелипе отошел подальше, и старший Фернандес улегся на скамейку, так и не оголив зада, а еще и натянув рубаху пониже. Руки он вытянул перед собой, ухватившись пальцами за край доски, и в целом устроился на лавке покорно и смело.       Петал привязал его к скамейке за ноги, под коленками, и за руки, в районе запястий. Затем веревкой подлиннее притянул под мышками. Удостоверившись, что узлы не слишком тугие, но держат крепко, потрепал по волосам и задрал его рубаху до плеч, а штаны с бельем стянул, оголив узкие бедра и задницу, которая слабым загаром контрастировала со спиной и ногами. Он взял веник из дрожащих рук дяди Ларри и концом прутьев коснулся ягодиц Хорхе, примериваясь.       Колин решил, что сейчас он услышит вопли и мольбы мальчишки о пощаде, но вместо этого голос подал дядя Ларри.       — Нет! — вдруг крикнул он, закрыв лицо руками. — Не могу смотреть!       — Вам и не нужно смотреть, маса Лоуренс, — ласково ответил Петал, поднимая веник. — Посидели бы дома, пока мы не закончим!       Но тянуть он все же не стал и со свистом опустил прутья на выставленный зад. Те издали жутковатый звук: «Щщех» — и прочертили на голом теле розоватые полосы. Хорхе тоненько пискнул и дернулся, сильнее сжимая ягодицы, дядя Ларри сказал: «Боже милосердный» и отвернулся. Колин почувствовал, что у него вспотели ладони.       Порка продолжилась. Петал поднимал прутья и опускал, те свистели и впивались в зад Хорхе, оставляя тонкие линии, которые вовсе не выглядели так уж страшно, как представлялось Колину. Он никогда раньше не был свидетелем порки розгами, но однажды его школьный товарищ Брайан Робертс нарвался на подобное наказание от директора за то, что сорвал контрольную по географии, пустив слух, будто в младших классах свирепствует эпидемия свинки. Брайану тогда досталось «десять лучших» за закрытыми дверьми, и когда он перед сном переодевался в пижаму, полосы на его заду напоминали тонкие шрамы, будто процарапанные тупым ножом. Они вздулись и немного кровоточили, и еще долго доставляли Брайану неудобства.       Задница Хорхе тем временем, даже после десяти ударов, напоминала скорее рисовый пудинг, который не слишком аккуратно украсили брусничным соусом, полив тонкой струйкой. Ни текущей ручьями крови, ни жутких ран — ничего это не было. Да и сам страдалец Хорхе лежал очень покладисто: не трепыхался в путах, не стонал, не рыдал и не оглашал окрестности воплями — Колин даже почувствовал что-то вроде досады. После каждого удара мальчишка издавал шумный вздох и иногда негромкое мычание; не то Петал делал свою «тяжелую работу» быстро, но не слишком усердствуя, не то сам Хорхе притерпелся к подобным процедурам и переносил их стоически.       Только после двадцати «горячих», когда попа равномерно покрылась полосами так, что новые ложились поверх предыдущих, он завозился, стал дергать ногами, а глухие поскуливания сменились вскриками и сдавленными испанскими ругательствами.       — Хватит, Петал! — не выдержал дядя Ларри. — Надеюсь, это уже послужит ему хорошим уроком.       — Будем надеяться, — отозвался Петал, — что это послужит ему хоть каким-то уроком!       Веник в последний раз шмякнул по заду, выбив первый настоящий вопль. Веревки были развязаны, и Хорхе, кряхтя и шмыгая носом, поднялся. Он натянул штаны, прерывисто выдохнул, будто пряча слезы поглубже в горле. Тряхнул головой, откидывая волосы с лица. Прошипел что-то непонятное в сторону Петала и дяди Ларри.       Он, прихрамывая, сделал несколько шагов прочь ото всех, но потом словно передумал, вытер нос рукавом и вернулся. Лицо у него было обиженно-хитрое. Губы Хорхе поджал, отчего рот стянулся в узкую линию, глаза прищурил, а румянец на раздутых щеках придавал ему вид трогательный и сердитый одновременно. Колин даже решил, что Хорхе, который ему сразу понравился, именно теперь, после порки, выглядел особенно красивым.       Петал кинул истрепанный веник в сторону и сложил новый, взяв из ведра целые прутья. Дядя Ларри драматично вздохнул и обнял себя за плечи, будто озяб.       На освобожденную скамейку улегся Фелипе. Колин был уверен, что, судя по менее решительному характеру младшего брата, того придется ловить и силой тащить на казнь, и то, с какой видимой покорностью второй Фернандес принял свою долю, немало его удивило. Фелипе, так же как до этого Хорхе, вытянул перед собой руки и спрятал лицо. Так же дал себя привязать. Штаны его съехали до колен, веник свистнул, хлопнул, и тут стало ясно, в чем между братьями разница: Фелипе орал так отчаянно, что закладывало уши!       Он вовсе ничего не терпел и явно не собирался поражать кого-то силой своей воли и крепостью характера. Наоборот — визжал он так громко, что даже Петал, который с самого начала экзекуции демонстрировал хладнокровие и суровую решимость, казалось, дал слабину: и веник он опускал на голый зад Фелипе не так резко, и мина на его лице стала кислой.       Хорхе это, похоже, забавляло. Он стоял в сторонке, все еще надувшийся и непривычно тихий, но в его глазах уже плясали веселые чертики. «Вот вам трудная работа», — словно говорил он. Фелипе, между тем, окончательно прочистил горло, и его вопли раздавались над садом звонко и широко, как крики чаек на морском побережье.       Колин заметил, что дядя Ларри побледнел, его руки тряслись и он, казалось, вот-вот упадет в обморок. Петал свою работу не бросал, но уверенности в его движениях как-то поубавилось. Прутья свистели, оставляли на заду младшего брата пунцовые следы, полосы сливались вместе, багрянец проступал кляксами, а Фелипе истошно орал.       Где-то после двадцатого удара, когда у Колина уже звенело в ушах, Петал вдруг остановился. Отложил прутья, наклонился к исполосованной пятой точке.       — Угу, — сказал он, присмотревшись. — Все-таки кровь. Какой ты, однако, тонкокожий!       Фелипе на эти слова рванулся так, что заскрипела скамейка. Запахло медикаментами — это Петал открыл пузырек с антисептиком. А когда смоченный в ярко-малиновой жидкости кусок ваты коснулся зада, младший Фернандес выдал речитативом такой поток отборной брани, что Колин даже не пытался что-то в нем разобрать.       — Лежи, не дергайся! — прикрикнул Петал. — Сам виноват. А будешь ругаться, еще добавлю!       Подействовало это слабо: мальчишка стал трепыхаться, как дикий зверь, попавший в силки. А едва веревки ослабли, рванулся с лавки так резво, что чуть ее не опрокинул. Штаны он придерживал только спереди, чтобы не мешали бежать, и усвистал куда-то за деревья — только красный зад из-под белой рубахи сверкнул на прощанье.       

***

      Обедали снова втроем. Дядя Ларри почти не притронулся к еде, только курил, держа сигарету в дрожащих пальцах, и пил кофе, подливая в кружку коньяка из плоской бутылки. Петал был мрачнее обычного, но явно тяготился не чувством вины, а беспокойством за друга.       — Не стоит так убиваться, маса, — утешал он дядю Ларри. — Ничего страшного не случилась. Обычной воспитательный процесс…       — Все-таки они еще дети! — вздыхал тот. — Как-то это жестко! Ужасно!       — Нет ничего ужасного в том, чтобы всыпать зарвавшимся хулиганам, — ответил Петал. — Они давно напрашивались на хорошую порку. Во времена моего детства такое поведение никто не стал бы терпеть. У нас в кадетском корпусе эти двое уже были бы шелковыми...       — Это крайние меры, дорогой. Не думаю, что порядки, царившие в военном училище, применимы к мирной жизни.       — Иногда ситуация требует принятия решительных мер. — Петал намазал паштет на тонкий ломтик кукурузного хлеба с изяществом, которого трудно было ждать от человека его комплекции. — Не так уж им и влетело. Ерунда.       — И все же меня мучает совесть!       Колин, тоже немало взволнованный утренним происшествием, уже успел взять себя в руки и с удовольствием ел. Тот душевный трепет, который вызвала в нем порка, уже оформился в теплое чувство удовлетворения увиденным. Во что-то вроде приятной сытости.       — Уверен, не пройдет и пары дней, — сказал Петал, — как эти двое снова устроят какую-нибудь провокацию.       — Не знаю, не знаю, — расстроенно отозвался дядя Ларри. — У них был такой напуганный и обиженный вид! Сердце обливается кровью.       Дверь в кухню открылась, и синьора Мария внесла большую кастрюлю с горячим.       — ¡Terneros asados! — объявила она, торжественно раскладывая по тарелкам рагу.       Дядя Ларри и Петал оживились.       — Вот, дорогой мой племянник, то блюдо, которое в полной мере представляет Боготан! — сказал дядя Ларри. — Нежнейшее мясо, приготовленное в великолепном соусе. Телятина, сливки, молодой картофель, арахис и местные пряные травы! Буквально тает во рту. Амброзия!       От еды и правда шел изумительный аромат, вызывая новый прилив аппетита.       — Мальчики поели? — уточнил дядя Ларри у кухарки.       — Они уже обедать на кухне, — ответила та, чуть поджав рот. — Теперь отдыхать у себя.       — Славно!       Дядя Ларри унял меланхолию и с жаром принялся за еду. Петал заложил крахмальную салфетку за ворот рубашки. Колин приготовился отведать лучшего блюда в своей жизни. Ножи и вилки застучали по тарелкам, разговоры смолкли. Все ели не спеша, чтобы распробовать вкус.       Но радостное молчание скоро сменилось замешательством, а потом и катастрофой. Дядя Ларри заговорил первым:       — Господи! — закашлялся он и выпучил глаза. — Что они туда…       Петал дышал с открытым ртом, словно выброшенная на берег рыба. Колин почувствовал, как горло сжало острыми когтями, а от нестерпимого жжения брызнули из глаз слезы. Все потянулись за стаканами с водой.       — Habanero, я полагаю, — хрипло выдавил Петал. Его лицо вытянулось, а на лысой голове выступили капельки пота. — Должно быть, высыпали всю банку. Мерзавцы! Как же дерет!       — Бандиты, — пискнул дядя Ларри и выронил вилку. — Будто осы жалят!       — Надеюсь, теперь, маса, твоя совесть немного успокоится? Если эти двое и обиделись, то времени даром не теряли!       — Прекрасно! — сморщился дядя Ларри. — Месть местной кухни за своих сыновей! Что же, надо отдать им должное: это, по крайней мере, остроумно…