Часть 7. Неожиданное предложение

      — Inglés? — Хорхе откинул занавеску, лег животом на подоконник, поводил носом, выискивая в спальне хозяина, и растянулся в хитрой улыбке, обнаружив Колина валяющимся на постели. — Что ты делать?       — Читаю.       — Ску-ука! — мальчишка влез с террасы внутрь, свесил ноги в сторону комнаты, выразительно поморщился, когда вес тела пришелся на задницу, и спрыгнул на пол. Прогулялся до стола, бесцеремонно покрутил в руках чужие вещи и книги, которые там лежали и, не найдя для себя ничего интересного, завалился на кровать рядом с Колином.       Тот подтянул ноги к груди, освобождая место на смятом покрывале, отложил книжку, смутился. Нет, гость был ему весьма симпатичен, просто он не знал, как реагировать на внезапный визит. Ждать ли подвоха? Готовиться ли к провокации? Искать ли повод отказаться от какой-нибудь опасной и глупой затеи?       Хорхе как назло не спешил раскрывать карты. С его хитрой мордахи, которая из-за длинной челки и раскосых глаз сильно напоминала лисью, не сходило ехидное выражение — оценивающее и подначивающее одновременно.       С момента как они с братом получили веником по задницам, уже прошло три дня, и первое время оба действительно были притихшие и, как сказал Петал — «шелковые». То ли наказание подействовало, то ли похолодание — все три дня шел дождь и погода не располагала к активным выходкам, скорее к ленивому безделью. Фернандесы проводили дни в своей спальне, появляясь только к столу — им снова благодушно было позволено завтракать, обедать и ужинать вместе со всеми. В столовую мальчики являлись причесанные и чисто одетые, баловались в меру, никому не докучали.       Вечера проходили мирно и спокойно, дядя Ларри и Петал не засиживались допоздна, исчезая в дальнем крыле дома по каким-то своим делам. Колин даже забеспокоился, что такое затишье, после бурного знакомства с обитателями усадьбы, не к добру, но в конце концов успокоился и даже заскучал. Чтобы потратить свободное время с пользой, он взялся за летнее чтение и коротал вечера в компании Ричарда Олдингтона и Киплинга, Оскара Уайльда и Шекспира. Шум дождя и теплый свет лампы настраивали на философский лад, и он с удовольствием проводил дни в своей комнате.       — Интересное? — кивнул Хорхе на книгу в его руках.       — Ничего… — Колин отложил «Смерть героя» и повернулся на бок.       — Смешная книга?       — Вовсе нет. Даже очень грустная.       — Я не люблю такой! — Хорхе снова поморщился и лег на живот. — Зачем читать грустный? Зачем вообще читать летом? Ерунда!       Его забавный акцент (слегка шипящий), манера выплевывать слова быстро, будто они были горячие и обжигали язык, и активная жестикуляция (даже если руки были заняты, Хорхе всегда двигал плечами в такт речи и тряс головой) придавали ему вид какой-то суетливой птички — не то трясогузки, не то скворца.       — Тебе все еще больно? — спросил Колин.       Хорхе фыркнул.       — Ерунда! Подумаешь! — Он погладил себя по штанам. — Почти прошел. Только синяк немного остался.       У Колина екнуло в груди — он вдруг представил, что Хорхе сейчас скажет: «Хочешь посмотреть?» — и покажет, как здорово все там уже прошло и что там еще осталось. Мысль пролетела в голове молниеносно, и он даже не успел толком ее устыдиться. Все-таки это было бы слишком хорошо и наверняка совсем неприлично…       — Хочешь посмотреть? — запросто предложил Хорхе и, не дождавшись ответа, вскочил, расстегивая штаны.       Колин вздрогнул, подумав, что пора, кажется, уверовать в материализацию желаний.       — Ерунда! Видишь? — Повернувшись спиной, Хорхе спустил штаны, а рубаху подвернул на пояснице. Следы на заду и правда были едва видны. Остались только тонкие полоски бледных синяков, уже потускневших на фоне смугловатой кожи, да и те надо было еще разглядеть. — Петал нас просто гладить, а не пороть! Ларри грозиться, сердиться, а сам бояться, как девчонка. Совсем и не страшный!       Колин нашел забавным, что и Петала, и дядю Ларри мальчишка упорно называл по именам, а стало быть, ни в грош их не ставил.       — А тебе есть, с чем сравнить? — спросил он.       — Ха! Нас дома papá пороть, дядя Марко пороть, дядя Хосе пороть, дядя Алехандро пороть, — пошел перечислять Хорхе. — Дед пороть, mamá пороть, tía… Как это? Сестра для mamá?       — Тетя, — подсказал Колин.       — Точно! И она пороть! Ремени, пояс, los tirantes, веревка, прутья, ложка, скалка, теннисный ракетка! Тапка, удочка, линейка, веник, шланг из резина! Однажды даже la murena, которую дядя Хесус вытащил на берег, пока мы пытались угнать его мотоцикл. Вот так!       Пока Хорхе перечислял, загибая пальцы, у Колина было время рассмотреть его зад. Пялиться было жутко неловко, и в другой ситуации он провалился бы от стыда сквозь землю, но сейчас поглазеть на ту часть тела, которую так настойчиво демонстрируют, казалось вполне допустимым. В конце концов, если уж сам Хорхе не видел в этом ничего предосудительного, то кому какое дело? А попа, между тем, была что надо. Узкая и крепкая, будто вылепленная скульптором для античной статуи.       Он и сам весь целиком, вместе с задницей, был удивительно хорошо сложен. Стройный и гибкий, как кошка, с узкими бедрами и талией, длинноногий и широкоплечий. Если к Фелипе больше подходил термин «вихлястый», то старший брат был скорее изящным. Он и двигался иначе — быстро, но без дерганой подростковой порывистости.       — Papá всегда выбирать розги для нас, — продолжил Хорхе, одеваясь. — Никакой ремень. Ореховый розги или из апельсиновая роща. Вот это больно! А Петал — ерунда.       — Отец вас не любит? — спросил Колин.       — Почему не любит? — удивился Хорхе, усаживаясь рядом. — Конечно, любит! Просто он говорить, когда сердится, что вместо дети ему послать двух чертей из преисподней! Он хотел отправить нас в Аргентина, в военный училище. Или в Англию в пансион. Но мы с Фелипе сделать ему такой disturbio и protesta, что никакой порка не работать! Все-таки это очень далеко. А тут рядом — мы звонить и писать и, если что, можно вернуться.       — Ты скучаешь по дому? — осторожно спросил Колин.       Хорхе лег на спину, сунул руки под голову, и на его лице появилось наконец серьезное выражение.       — Скучаю, конечно. Но там сейчас опасный, — ответил он коротко и кивнул на томик Олдингтона: — Про что этот книга?       Колин задумался.       — Про одного мужика, которому очень не повезло в жизни. Была война, и он запутался в своих чувствах к женщинам и…       — А, ерунда! — перебил Хорхе. — Женщина всегда крутить мужчине голову, а тот страдать. А потом плакать, а потом беситься, а потом fiesta!       Набор был любопытный, но Колин не решился уточнить, откуда у него такое мнение, и основано ли оно на личном опыте.       — Ты знать женщина? — спросил Хорхе сам, понизив голос и хитро ухмыляясь.       — В каком смысле?       — Ну так. Как женщина, знаешь? Amor de noche? Спать с ней? Хоть один раз?       — Нет, — покраснел Колин. — Ни разу.       — Я тоже, — признался Хорхе. — Говорят, это как прыгнуть в огонь. У них там мягкий и горячий. Дядя Алехандро говорить нам, что с женщина нужно быть осторожный, как с ядовитый змея. Сперва красивый, тебе нравится, а потом р-р-аз, и она крутить тебе голову, а ты висеть, как piñata на веревке. Дядя Алехандро был четыре раза с жена. Он говорить, что четыре раза был в раю, а потом в аду. Но я все равно хочу пробовать женщина, пусть даже она крутить мне голову! Ларри и Петал уехать через два дня, и тогда мы с Фелипе бежать в Санта-Феррейра, в дом, где женщина делать любовь за песо. Мы добиваться их! Ты с нами?       Колин растерялся. Предложение было заманчивое и подкупало своей прямотой. Сам он, конечно, не раз уже задумывался о том, что пора бы вкусить плоды взросления, да и у презервативов в чемодане заканчивался срок годности… Но все же, бежать в чужой стране в незнакомый город, чтобы утолить голод плоти с местными проститутками — это было как-то сомнительно.       — Не знаю, — честно ответил он. — Сомневаюсь.       — Почему не знаю? Зачем? — удивился Хорхе. Он встал и прошелся по комнате шаткой моряцкой походочкой (видимо, разговоры про ночную любовь немного его возбудили). — Можно, конечно, как Ларри и Петал, быть совсем без всякий женщина. Но это такой скука! Они только едят и пьют, и болтать про всякий ерунда. Разве это жизнь?       — А куда они уезжают? — сменил тему Колин. — Мне ничего не сказали.       — Нам они тоже не говорить. Всегда тайна! Но они ехать, это точно. Я сам видеть, как Петал загружать мешки в багажник машина, а Ларри кричать в телефон: «Я буду в четверг обязательно». Вот так! Это большой шанс, видишь? Когда еще? Пусть лучше мне сейчас женщина крутить голову, а не потом, когда голова мне может пригодиться!       Колин молчал. Хорхе смотрел на него выжидающе, а потом хмыкнул:       — Если ты бояться, то я научить тебя! Дядя Алехандро говорить, что женщина любит dulces y cumplidos и чтобы ты ее слушать и не болтать. Приходишь к ней в чистый рубашка и галстук, спрашивать: «¿Cómo estás cariño?», — и ты в раю! Главное — не говорить самому. Если женщина долго молчать, ты идти прямо в ад!       Инструкция вызвала у Колина улыбку. Хорхе еще долго трепался, с детской наивностью расписывая прелести адюльтера, явно услышанные им в анекдотах, и уговаривая присоединиться к походу «во имя любви», но Колин думал о другом: кажется, ему выпал шанс узнать побольше о загадочном бизнесе дяди Ларри. Если в оставшиеся до отъезда дни держать уши и глаза открытыми, можно услышать и увидеть что-нибудь важное. Именно это он и намеревался сделать, а о визите в публичный дом можно будет подумать и потом. В конце концов, уедут ли дядя Ларри и Петал — было еще не известно, а если и уедут, то как надолго оставят подростков без присмотра.       — Ты мало-мало подумать! — предложил Хорхе на прощанье, выбираясь через окно обратно на террасу. — Время еще есть. Только не думать слишком сильно, а то станешь дурачок! Опасная работа надо делай быстро! Comprende?       Несмотря на озвученный Хорхе девиз «Думай мало, делай быстро», Колин решил все же пораскинуть мозгами. Для начала он составил мысленный список вопросов, которые не давали ему покоя. Во-первых, очень было любопытно, на что все-таки дядя Ларри ведет такой роскошный (даже по меркам Англии) образ жизни, как будто нигде никем не работая. Во-вторых, вызывали интерес связи дяди Ларри с Фернандесами и явно широкая дружба с местной полицией. О том, каким именно опасным бизнесом занимались многочисленные родственники Хорхе и Фелипе, Колин боялся даже думать — но ничего кроме криминала в голову не приходило. Что до местных служителей закона, то по одному их виду было ясно — от преступников их отличает только наличие рубашек с погонами.       Нищета, коррупция, кокаин — вот с чем ассоциировался этот регион мира, а вовсе не с экспортом апельсинов и кофе. Это было так — прикрытие. И посреди этого моря бандитизма, бесправия и наркоторговли тихо и уютно жили дядя Ларри и Петал. Это наводило на нехорошие мысли. Конечно, представить дядю Ларри боссом мафии или членом картеля было невозможно — слишком он был для этой работы ранимым и эмоциональным. Тем тревожней было Колину за него: уж не оказался ли он втянут в какую-нибудь авантюру Петалом или Фернандесами? Все это стоило выяснить хотя бы ради семьи!       Колин решительно отложил книгу и поднялся с постели. Сквозь шум дождя из гостиной доносились звуки музыки: кто-то перебирал гитарные струны и пел тоненьким голоском любовную балладу. Колин привел себя в порядок и решил прогуляться по дому.       Шел он тихо, ступая на цыпочках, и в гостиной оказался незамеченным. Дядя Ларри и Петал сидели на диване — пожалуй, слишком близко даже для близких друзей. В руках у Петала была гитара, а дядя Ларри, держа бокал с вином, пел слегка дребезжащим голосом про «corazón» и «amor» — это единственное, что Колин разобрал. Дядя Ларри путал тональности и с каждой строкой куплета забирался все выше, пока его не очень убедительный тенор не превращался в фальцет, но в припеве Петал возвращал его с небес на землю своим глубоким басом.       Прислушавшись, Колин даже стал разбирать слова. В песне рассказывалось о простой крестьянской девушке Марии, которая полюбила морячка, но из-за стечения жизненных обстоятельств не смогла ему открыться. А морячок, гонимый ветром в плаванье, так и не узнал, что на берегу по нему страдает девушка.       Петал пел короткие строки за морячка (которому в море тоже было несладко), а дядя Ларри страдал за крестьянку Марию. Когда чувства оказывались слишком сильны, дядя Ларри делал глоток вина и пропускал свою партию.       Песня казалась бесконечной (как и страдания Марии), и Колин уже начал думать, что беды, которые сыпались на головы несчастным, как-то ненатурально обильны, но вдруг музыка кончилась неожиданно мажорным гитарным проигрышем.       — Маса Колин! — позвал Петал, обернувшись и откладывая инструмент. — Не скучаешь?       Колин смутился. Выходило, что он подглядывал за довольно личным моментом. Впрочем, дядя Ларри вскочил ничуть не смущаясь, а даже радостно:       — А у нас к тебе просьба, дорогой! Видишь ли, нам со стариной Петалом позарез нужно отбыть по одному очень важному делу, которое никак нельзя перенести. И мы подумали… — тут он занялся. — А не мог бы ты, милый Колин, такой ответственный и взрослый, присмотреть в наше отсутствие за поместьем? И заодно, конечно, составить компанию Фелипе и Хорхе? Это совсем не надолго, честное слово! Всего на пару дней?